1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 (2 Голосов)

Житие

Старец Иеромонах Феофил,
Христа ради юродивый,
Подвижник и прозорливец Киево-Печерской Лавры (1788-1853)


 
 

Содержание:

К читателю.
Житие.
Младенческие годы и сиротское отрочество.
Юные годы, школа, Братский монастырь, схима.
Старец в Голосеевской пустыни. Новопасечный сад.
Келейники старца, его прозорливость, грабители.
Бычок старца, поучения и наставления.
Люди, обижавшие старца, почитатели и докучатели. Многознаменательные притчи. Прозорливость.
Слава Блаженного и озлобление завистников.
Митрополит Филарет и старец Феофил. Предвидения старца.
Возвращение в Китаев, нестяжательность.
Предсказание о построении Преображенской пустыни, накормление паломников, встреча с Государем Николаем Павловичем.
Последние месяцы жизни, беседы и наставления, кончина старца.
Примечания.
 
 

К читателю.

Памяти святых совершать Апостольская заповедь есть. Жития же их и подвиги списывать и во общую чтущим и послушающим предлагать пользу, воистину хвально есть и спасительно (Из жит. свят.).


Имя блаженного старца иеросхимонаха Феофила настолько популярно среди киевлян и многих чад православной Церкви, что, несмотря на вековую давность со дня его кончины, свято и благоговейно чтится память его.
Правда, нет больше живых свидетелей его иноческих подвигов Христа ради юродства и духовной славы. Но и среди потомков этих людей сохраняется немало изустных преданий о Богоугодной жизни и даре прозорливости блаженного, слышанных ими из уст своих отцов и матерей.
30 с лишком лет служил старец ярким светильником правды и Евангельской истины для всех православных христиан, и целое десятилетие являлся он лучшим украшением иночества Киево-Печерской Лавры.
Как великий учитель благочестия, трудился он над улучшением нравов ближнего своего, вразумляя и научая премудрости всякого человека, чтобы представить совершенным во Христе (Колосс. 1:28).
Духовным оком проникая в тайники человеческого сердца, блаженный Феофил видел многое. Видел, как бушует во мраке нашего невежества гордость, самообольщение, ненависть и кровавое насилие. Видел, как, погружаясь в этот страшный хаос бушующих страстей, в который не проникает ни один луч божественного света, и пресыщаясь грехами, люди забывали Бога:

"Утробной пищей сыты мы
И без духовного питанья
Ослабли тощие умы,
Бесплодны скудные познанья." —
и только по имени нарицались христианами, делами же далеко отстояли от того.
Да, многое видел старец Феофил и втайне болел за всех душей. И чтобы поддержать в нас упавший дух веры и любви к ближнему, он воспринял на себя высший подвиг христианского благочестия — Христа ради юродство — и целую жизнь посвятил на врачевание нравственных недугов, грозно обличая своими притчами людей жестоких, несправедливых и забывающих Бога, и кротким внушением и ласкою утешая и поощряя людей верующих и богобоязненных. Так благоугодно Богу юродством проповеди спасти верующих (1 Кор. 1:21).
Во имя благочестия и любви к Богу отказавшись от временных благ, проводил он свою жизнь в смирении, простоте и уничижении. Многие поношения, оскорбления, зло и ненависть испытывал он от людей, но будучи смирен сердцем и кроток духом, даже Господу не жаловался на своих хулителей и врагов, ограничиваясь только крестною молитвою Великого Страдальца: "Господи, отпусти им, не ведают бо что творят..."
Не отойдет же память его, и имя его поживет в роды родов. Премудрость его поведают люди, и хвалу его да исповедует Церковь.
Множество разных преданий о его дивной прозорливости и действенности молитв его на страждущих и обремененных недугами плоти и духа сохранилась в благоговейной памяти потомков людей, знавших блаженного старца.
Предлагаем здесь читателю только некоторые из них, записанные при расспросах старожилов-киевлян и переданных боголюбивыми старцами Киево-Печерской Лавры.
Не будем скрывать их под спудом, а сообщим всем, да явится сей светильник на свещнице и да светит он миру своими делами, которые в свое время не разумел мир, видевший в человеке Божием одно только юродство.
 

Житие.
I.

Ангелам Своим заповесть о тебе сохранити тя во всех путех твоих (Пс. 90:11).
Я бури испытал во дни моей весны,
Как все упавшие из теплых гнезд орлята,
И колыбель моя носилася когда-то,
По прихоти бушующей волны
(О. Н. Чюмина).

Младенческие годы и сиротское отрочество.
В городе Махновке, Киевской губернии и уезда, при Рождество-Богородицкой церкви проживал некогда священник Андрей Горенковский. В октябре 1788-го года жена его Евфросиния (урожденная Гошковская) родила двух близнецов. Старший при св. крещении был наречен Фомою, младший — Каллиником. Оба они отличались красотою, крепостью сил и здоровьем. Люди в те времена были глубоко-верующие и богобоязненные, и в обычае, существовавшем тогда между матерями, рождающими детей, было правило — кормить собственною грудью своего ребенка. Так поступила и Евфросиния. И хотя ей трудно было кормить сразу двух близнецов, однако счастливая мать ни за что не согласилась поручить малюток посторонней женщине.

Кормление началось. Но, к величайшему изумлению Евфросинии, старший из ее близнецов, Фома, упорно не хотел брать груди и каждый раз отвращал свое лицо. Чтобы спасти ребенка от голодной смерти, мать вынуждена была изыскивать всевозможные средства к пропитанию его: она кормила Фому картофельною жижей и давала ему разваренную репу и морковь. Все это Фома принимал охотно. Но едва прикасался к его губам сосуд с перекипяченным молоком, ребенок тотчас с громким плачем вновь отвращал свое лицо и ни за что не хотел принимать молочной пищи.

Такое обстоятельство с первых дней поселило в сердце матери холодность к малютке Фоме. К тому же стали появляться еще разные суеверные соседки и знакомые попадьи, которые, истолковывая это явление по-своему и приплетая нелепые рассказы и суждения, стали считать Фому чуть ли не медвежонком. Евфросиния же, по своей простоте и невежеству, от души верила этим суеверным толкам и, приходя в ужас, ожесточалась все более и более.

— Это обминок, — говорила она. — Не хотели крестить его с Каллиником в один день, вот его ведьма и подменяла ...

Прошло более полугода. Испытав всевозможные способы, чтобы сделать Фому похожим по воспитанию на других детей и ежедневно замечая в нем зародыши каких-то непонятных простой женщине наклонностей и стремлений, Евфросиния решилась навсегда избавиться от такого нравственного, по ее мнению, урода. Однажды вечером она позвала к себе служанку и, тайно затворившись от мужа, начала с ней совещаться.

— Я не могу более смотреть на этого упыря1. Я не могу терпеть его в своем доме. Завтра, чуть свет, возьми его с собою, отнеси к реке и брось в воду. Но поклянись мне в том, что об этом никто, кроме нас, не узнает.

Долго умоляла служанка пощадить неповинное дитя. Но сколько ни просила ее, сколько ни рыдала, увещевая мать гневом Божьим, ожесточенная Евфросиния была неумолима. Пришлось покориться ее воле.

Утром, чуть свет, подкупленная служанка взяла Фому на руки, побежала к речке и, осенив малютку крестным знамением, бросила Фому в воду... Что же случилось? Хранимое Вышним Промыслом дитя вынырнуло из реки и, мирно покоясь на поверхности, словно в мягкой колыбели, пристало к противоположному берегу. Там речные волны выбросили его на сушу.
Заметив это, служанка, уже совершившая в своей душе преступление и боясь ответственности перед хозяйкой, решила довести страшное дело до конца. Она перешла по гребле через реку и подняла Фому на руки. Ребенок спал безмятежным сном. Тогда, не долго думая, служанка снова бросила его в воду и тут же опять была свидетельницею силы Божией: волны понесли младенца к островку, образовавшемуся вверх по течению реки, и бережно сложили Фому на сыпучий песок.

Пораженная таким неотрицаемым чудом, женщина перешла в брод и подняла младенца на руки. Убедившись в том, что малютка жив и невредим, служанка залилась горькими слезами раскаяния, отнесла Фому к матери и, задыхающимся от страха и волнения голосом, объявила ей о всем случившемся.

— Хоть убейте меня, но топить неповинное дитя не стану! Сам Бог незримым чудом спасает его жизнь, и горе нам будет за наше жестокое дело убийства...!

Но молодая мать, в каком-то нечеловеческом ожесточении слушая рассказ испуганной служанки, нисколько не доверяла ее словам и стала упрекать ее в неуместной жалости.

— Стыдись! — говорила она, — ты жалеешь этого упыря. Если мы оставим его в живых, — он принесет много зла на земле. О, нет! пусть лучше я собственными руками утоплю его, чем стану глядеть очами на ненавистного мне урода.

С этими словами злобствующая Евфросиния выхватила Фому из рук испуганной женщины и быстрыми шагами направилась к реке. Невдалеке от их дома стояла водяная мельница. Кругом на этот раз не было никого. Евфросиния подошла к ней, высмотрела удобное место и со всего размаху бросила Фому под самое колесо. Сама же, думая, что дитя уже погибло, со спокойной совестью незаметно скрылась. И вдруг — новое чудо: мелящие жернова остановились, и от напора воды произошел необычайный шум.
Мельник, не постигая причины такого явления, выбежал на двор, чтобы посмотреть, что случилось, и что же он видит: — колеса, задержанные неведомою силой, дрожат от сильного напора стремящейся на них воды, которая рвется вперед, пенится и клокочет… Заглянув вниз, он услышал младенческие вопли и среди самого водоворота увидел плавающего ребенка. Тогда мельник проворно спустился вниз и, нагнувшись к воде, поспешил спасти неизвестное ему дитя. Но едва только вытащил Фому из воды, как колеса в ту же минуту опять пришли в надлежащее движение.
Сердобольная служанка, следившая издали за движениями ожесточенной матери, при виде этого нового чуда спасения дитяти подошла с рыданиями и трепетом к изумленному мельнику. Она тут же откровенно рассказала ему все то, что знала о дитяти и о всех чудесных явлениях силы Божией, которую на себе испытала.

— Что же нам делать теперь? Как быть? — недоумевал мельник. — Если мы возвратим малютку матери, она не замедлит снова погубить его.
И опасаясь ответственности за дальнейшую судьбу невинно преследуемого родною матерью младенца, они решили рассказать о случившемся чуде самому его отцу.

Однако ни просьбы, ни моления, ни даже угрозы и насилие не могли подействовать на ожесточившуюся мать. В постоянном спасении дитяти Евфросиния видела чуть ли не дьявольское наваждение, и чем больше уговаривал ее муж, тем больше упрямства выказывала жена.
— Я не оставлю его в живых. Это не младенец. Это — обминок, урод. Его непременно надо лишить жизни, — твердила суеверная Евфросиния и несколько раз снова порывалась погубить Фому2.

Тогда огорченный отец, видя, как сильно ненавидит жена свое родимое детище, решил на долго удалить Фому от нее. Для этого он тайком от жены подыскал на стороне опытную кормилицу и, посвятив ее в семейную тайну, передал ей неповинного младенца на воспитание. Наемная женщина, не имея других способов к поддержанию жизни Фомы, принялась питать его мягким хлебом, обмакиваемым в сыту3, и под величайшим секретом сообщала ежедневные сведения о своем вскормленнике доброму родителю.
Прошло несколько месяцев. Ребенок развивался нормально и даже окреп. Кормилица оказалась добросовестной женщиной4. Кормилица растила и смотрела за Фомой, как за своим сыном. Но вскоре Богу угодно было воззвать его попечителя — отца — от временной жизни к вечной. Чувствуя приближение смерти, священник Горенковский, озабоченный предстоящею судьбою сына, призвал к себе доброго мельника и сказал:
— Ты был свидетелем чудесного спасения моего дитяти. Именем Бога поручаю тебе взять Фому к себе. Расти же, береги и не обижай его.
Мельник с радостью согласился на это предложение и, как благословение Божие, взял Фому к себе в дом. Между тем слух о происшествии этом стал носиться между народом, и один из зажиточных обывателей ближайшего к Махновке селения упросил мельника отдать ему ребенка на воспитание.
— Я не имею детей, — говорил он, — и желаю усыновить этого малютку, а после смерти сделаю его наследником всего своего состояния. Отдай же мне Фому.

Мельник, видя добрые намерения крестьянина, уступил настойчивой просьбе богача и без малейшего колебания передал ему маленького Фому. Хорошо было жить мальчику под кровом гостеприимного богача. Нежные ласки и довольство были готовы для него от избытка чувств. Со временем Фома был бы усыновлен и сделался бы богачом, если бы предначертания человеческие всегда согласовались с путями Промысла Божия. Но Господь судил иначе. Вскоре после переселения Фомы в дом бездетного богача сей благодетель и второй отец юного пришельца сверх всякого ожидания скончался.
И вот, гонимый судьбою младенец, еще не достигший 3-х летнего возраста, снова остался круглым сиротою.

Жена почившего богача-крестьянина сделалась полною обладательницей всего имущества своего покойного мужа. Имея намерение вторично выйти замуж, она поспешила расстаться со своим воспитанником Фомою и для этого уговорила священника своего селения взять ребенка к себе.

— Он связывает мне руки, — оправдывалась вдова, — а вы легко можете повести его той дорогой, которая более прилична званию и происхождению его.

Согласие было дано, и маленький Фома нашел для себя новое убежище. Таким образом, он с ранней поры нежного младенчества ознакомился с духом скитальческой жизни. И сделавшись пришельцем мира сего, заблаговременно принял на себя крест Того, Кто Сам в течение земной Своей жизни не имел места, где главу подклонить.

У нового благодетеля Фома прожил до семилетнего возраста. Особенного присмотра и нарочитых руководителей за ним приставлено не было, а потому Фома, предоставленный самому себе, поневоле должен был вмешиваться в шумную толпу сверстников и разделять с ними детские игры. Но к удивлению всех, юный отрок вовсе не показывал охоты к обычным его возрасту развлечениям. Ибо, когда сверстники его шумели, бегали, играли и резвились, Фома удалялся в сторону и, избрав уединенное место, угрюмо сосредоточивался, предаваясь тоскливому размышлению.

Свыкнувшись со скитальческой жизнью, испытав в душе сладость первой детской молитвы и рано приучившись к долговременному посту и воздержанию, маленький Фома стал крепнуть и преображаться духовно. Божий храм стал любимейшим приютом этого необыкновенного дитяти. Мальчик не пропускал ни единого богослужения и при первом ударе в колокол, с великою радостью спешил туда, где так отрадно и так непонятно для него самого отдыхала душа его. Часто заставали Фому перед закрытыми дверями сельского храма углубленным в молитву и как бы отрешившимся от всего, что окружало его в сем мире:
Научи меня, Боже, любить
Всем умом Тебя, всем помышленьем,
Чтоб и душу Тебе посвятить
И всю жизнь с каждым сердца биеньем.
Научи Ты меня соблюдать
Лишь Твою милосердую волю,
Научи никогда не роптать
На свою многотрудную долю.
Всех, которых пришел искупить
Ты Своею Пречистою Кровью,
Бескорыстной глубокой любовью
Научи меня, Боже, любить ...
Недовольные товарищи, видя замкнутую душу Фомы, глумились и потешались над ним и, подвергая его жестоким побоям, устраивали над мальчиком злые шутки. С громким воплем и слезами отчаяния уходил тогда Фома в лес, где через сутки, а иногда и через двое, находим был пастухами, рассказывавшими о нем весьма чудные вещи, которые многих приводили в изумление. К Богу слезило тогда око его, ибо только на небесах был Единственный свидетель его скорбей и заступник его в вышних (Иов. 16:20-29). И понял тогда юный страдалец, что не для радости и счастья рождаются люди на земле, а рождается человек на страдание. Сам на себе испытав всю горечь сиротства и убожества и убедившись в том, что
"Страдальцам часто мир не внемлет
На слезы очныя не зрит,"

Фома с ранних дней узнал сладость вспомоществования бедствующим. Отказывая себе во всем необходимом, ребенок все, что только мог, отдавал нищим. Однажды Фома увидал на улице мальчика, одетого вместо рубахи в какие-то лохмотья, и тут же, не задумываясь, снял свою и отдал ее бедняку, а сам возвратился домой в одном верхнем платье. Однако благодетель его посмотрел на это иначе и Фома за такой подвиг милосердия был строго наказан.

Когда Фоме исполнилось 7 лет, священник принялся за обучение его грамоте; но вскоре заболел и скончался. И вот, с кончиною доброго наставника юный скиталец снова подвергся бедственной участи. Горько и неутешно плакал Фома о своем покровителе. Плакал не потому, что у него было хорошо жить, а потому, что потерял в нем мудрого наставника, едва начинавшего открывать перед ним свет учения и книжную мудрость. Только об этом сокрушался и печалился Фома, до всего другого ему не было ни малейшего дела.

По смерти священника пришлось искать нового приюта. Староста той церкви, полагая, что после семилетнего промежутка, прежняя ненависть к родному сыну у Евфросинии исчезла и сменилась уже нежностью материнского чувства, решил отвести Фому домой. Но каков же был его ужас и удивление, когда он вместо любви и расположения встретил в лице матери одну прежнюю ненависть и отвращение к своему ребенку. Евфросиния в это время колола лучину и, завидев ненавистного сына, с яростью бросила в него топором, так что острое лезвие топора рассекло Фоме правое плечо.
Быстро схватил староста окровавленного страдальца от разъяренной злодейки-матери, наскоро перевязал ему рану и увез Фому обратно к себе домой. Пока у Фомы заживала рана, староста случайно узнал, что в Киеве, в Братском монастыре, живет в числе братии старец из овдовевших священников, приходившийся Фоме дядей. К этому-то монаху и последнему уже покровителю и отвез добрый староста еще не совсем выздоровевшего ребенка. Там он пересказал старцу все то, что было ему известно о его несчастном племяннике и, таким образом, передал ему своего приемыша на воспитание.

При Братском монастыре существовала тогда, как существует и ныне, Духовная Академия, при которой были в то время низшие или так называемые начальные классы. В эту-то Академию и был определен многострадальный сирота и под ближайшим присмотром своего родственника стал проходить там книжную мудрость.
Пользуясь у дяди гостеприимным приютом и скудным куском насущного хлеба, Фома возрастал в примерном поведении и учился хорошо. Все свободное от занятий время он употреблял на чтение Божественных книг и уединенную детскую молитву. Хорошо разбирая Псалтырь, он извлекал из нее любимые псалмы и, заучивая их на память, повторял каждый день.
— Господи! — так взывал к Богу юный труженик-страдалец, — услыши молитву мою и вопль мой к Тебе да приидет. Окружили меня беды неисчислимые. Сердце мое поражено и иссохло, как трава. Всякий день поносят меня враги мои. Злобствующие на меня клянут много. Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами.

Вот эта-то чистая, детская и угодная Богу молитва смягчила, наконец, сердце жестокой матери и примирила Евфросинию со своим отвергнутым сыном.
Чудное это событие произошло так: пораженная от Господа неисцелимою болезнью Евфросиния, видя над собою гнев Божий, со слезами стала каяться в тех жестокостях, коими всегда преследовала своего невинного сына. Где бы она ни находилась, нигде не чувствовала себе покоя и облегчения: днем ее мучил недуг, а ночью посещали страшные ужасающие видения. В них она видела себя как бы жертвою правосудия Божия, а кроткого своего Фому как бы плачущим и молящимся о ней. Наконец, сердце матери смягчилось, и, поняв свое заблуждение, Евфросиния стала с воплями и рыданиями взывать к Богу, умоляя Его о прощении. И Господь сжалился над ней. Незадолго до ее смерти Фома пришел к матери в дом, имел утешение примириться с ней и получил от нее благословение.

— Прости меня, сын мой, — так взывала к Фоме раскаявшаяся мать. — Прости меня жестокую, глупую, безумную. Я была в помрачении ума и не ведала тяжести творимого мной злодеяния. Да будет на тебе благословение Божие. Не проклинай меня, злую мать, и поминай меня, грешницу, в своих постоянных молитвах.

С этими словами Евфросиния крепко прижала своего сына к материнской груди и, осенив его широким крестом, тихо испустила свой дух. А добрый Фома собственными руками закрыл ее мертвые очи и предал тело матери погребению.
 
Юные годы, школа, Братский монастырь, схима.
Никто да не пренебрегает юностью своею; но да будет образцом для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте (1 Тим. 4:12).
"Бог вел его от юных дней
К добру стезею потаенной
И в буре пламенных страстей
Он был вожатый неизменный."
В звании питомца училища Фома исполнял все, что требовалось школою, но не чувствуя в себе призвания продолжать высшие академические науки, смотрел на них, как на не совсем верное средство к приобретению тех познаний, которые приводят человека к познанию истинного Бога и открывают для чистых сердцем тайны величия Божия. Поэтому высшим для себя училищем юный Фома избрал храм Божий, где, предаваясь чтению и пению, приучил ум свой к постоянному богомыслию и непрестанной молитве. С этой поры дума об иночестве не покидала его ни на минуту, и рано или поздно он решил непременно осуществить ее.
Добрый дядя не долго оставался покровителем своего племянника. Вскоре он скончался и оставил Фому без всяких средств к жизни и без верного пристанища. О продолжении учения нечего уже было и думать. И вот, уволившись из Академии, Фома стал собственными трудами добывать себе пропитание. В 1810 году он был определен дьячком в город Чигирин, но по недостатку голоса был перемещен в том же году пономарем в местечко Обухов.

Однако недолго пробыл Фома и здесь. Мир, невзлюбивший его с самых пеленок, тяготил его своими правилами и законами и отвращал от себя его душу и сердце.
— Истомилась душа моя, — говорил Фома, — желая во дворы Господни
(Пс. 83:3).
"Дай стряхнуть земные узы
С прахом страннических ног,
Дай во мне угаснуть шуму
Битв житейских и тревог"
 И возненавидев сборище злонамеренных и нечестивых, Фома, в 1812 году, т. е. в самый разгар Отечественной войны, определился в послушники Киево-Братского монастыря.
 
Собор Киево-Братского Богоявленского монастыря. Фото нач.20 в.О, какою несказанною радостью возрадовался тогда юный подвижник! Ведь он снова вступил в святое место тихой обители, из которой вышел 2 года тому назад; но теперь не для учения, а для молитвы, терпения, труда и поста. Мира уже как бы не было: он умер для мира, и мир умер для него навсегда.
В Братском монастыре Фома исполнял разные послушания: был в хлебной и месил там тесто и пек хлебы, потом его перевели в кухню борщевым, а через малое время назначили помощником палатного и, наконец, пономаря5 и звонаря. Это послушание особенно нравилось Фоме. Взобравшись чуть свет на колокольню, он предавался там глубокомысленному созерцанию и тайной молитве. Никто не мешал ему здесь: суетный мир лежал под ногами, а перед взором его, красуясь, виднелось только голубое небо, в котором обитал Создатель всей видимой и невидимой твари.

Так прошло несколько лет. Усугубляя молитвенные подвиги, Фома являлся для всех образцом кротости, послушания, смирения и целомудрия и, всею душою жаждая равноангельского чина, постоянно повторял: "жажду спасения Твоего и закон Твой — утешение мое" (Пс. 118:174). Правда, хотя он и не спешил исполнением сердечного желания, имея в виду приучить себя к строгому выполнению устава монашеской жизни, однако настоятель монастыря, приметив в нем рвение к духовным подвигам, 11 декабря 1821 г. сподобил Фому желаемого чина. Назван был Фома при пострижении — Феодоритом.

Вскоре после этого Феодорит был назначен ризничим, а 30 сентября 1822 года за усердие по службе в означенном звании, а также и за примерную строго-иноческую жизнь возведен был в сан иеродиакона.

Новая должность дала и новый толчок его дальнейшим подвигам. Ставши, таким образом, ближе к рукотворенному престолу Царя Славы, Феодорит всеми силами старался уподобиться равноангельскому житию тех угодивших уже Богу, которые во всей славе предстояли теперь на небесах престолу Всенепорочного Агнца, вземшего на себя грехи всего мира. Получая, по монастырскому положению, небольшой кружечный доход, Феодорит по-прежнему оставался суровым постником и не имел у себя в келии никакой собственности. Наоборот, чуждый всякой любостяжательности, он даже нашел в этом средство благотворить ближним, ибо, оставаясь без пищи по два и по три дня, отдавал свою трапезную и денежную долю странникам, нищим и убогим.

— Что мне в плоти и крови, когда она приходит в истление, — говорил Феодорит и еще более усугублял свой пост.

Показывая всем Богоподражательную любовь к ближнему, он охотно исполнял послушания и низшей братии и, принимая на себя труды других, с неутомимым усердием, как купленный раб, служил братии во всех послушаниях монастырских, шествуя, таким образом, по стопам Самого Спасителя, Который сказал: "не пришел чтобы Ему служили, но чтобы послужить" (Матф. 20:28).

 6-го февраля 1827 года Феодорит был рукоположен во иеромонаха, а вместе с этим назначен экономом Братского монастыря.
. Киево-братский монастырьЗвание это, в монастыре почетное и весьма желанное для многих, но, как много заботливое и кропотливое по существу, совсем не соответствовало задушевному влечению священно-инока Феодорита. И вот он, чтобы избежать столкновения с людьми и, предпочитая остаться в совершенном уединении, немедленно подал прошение об увольнении его от экономских занятий и, отказываясь от всякого послушания, просил разрешить ему удалиться в пещеры, ископанные еще пр. Феодосием в селе Лесники. Получив в последнем отказ, Феодорит пошел путем особого подвижничества и воспринял на себя великий подвиг Христа ради юродства. Скрывая в своем мнимом безумии высокие доблести своего характера и продолжая восходить втайне от силы в силу в трудном деле своего духовного усовершенствования, Феодорит следовал таким образом, по словам великого Апостола, который говорит: Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым (1 Кор. 3:19).

Однако немного надлежало ему теперь стремиться к духовному усовершенствованию: Господь испытал уже сердце его и помышления его узнал (Пс. 139:23). От юности одаренный смирением и чистотою душевною и имея крепкую веру в помощь Божию, Который извлек его из страшного рва, из тинистого болота и поставил на камне ноги его и утвердил стопы его, Феодорит смело мог уже теперь восклицать: "Готово сердце мое, Боже, готово." И возымев поэтому стремление к наивысшим подвигам иноческого благочестного жития, Феодорит 9 декабря 1834 года принял схиму и был наречен новым именем Феофила.

Схима и для обыкновенного монаха есть уже образ телесной смерти и воскрылие для следования в вечность, а для блаженного Феофила, с первых дней своей жизни приуготовившего себя на служение Богу, она сделалась знаком совершенного отречения от земли и переселения духом на небо. "Смерть, суд и царство небесное," — вот что всецело занимало теперь его мысли и поглощало все часы его размышлений.

С весельем вступил блаженный Феофил на сей узкий и прискорбный путь, чтобы, шествуя по нему, достигнуть безмятежной страны плотского бесстрастия. Теперь он был истинный воин Христов, облеченный во всеоружие Божие, против всех слабостей человеческих и искушений бесовских. Чуждый всему, что слывет под общим наименованием суеты мирской и пренебрегая всеми условиями житейского быта, Феофил ни с кем не входил в ближайшие отношения и совершенно закрыл храмину души своей от мира, который не возлюбил его от самого детства; и лишь только одна молитва "отверзала его уста, и язык его возвещал хвалу Сотворшему вся." Всегда с опущенными очами, спокойный и многодумный ходил он обычным путем своим от келии до церкви, от церкви до келии, не пропуская ни единого богослужения. Останавливаясь или в притворе, или у дверей церковных, часто наглухо запертых, он стоял неподвижно до конца службы. Близ него всегда находилась корзина, переполненная кусками разной провизии, ведро, кувшин или миска, которую блаженный с собою постоянно носил, а в руках была маленькая псалтирь.

 Еще более увеличив подвиг юродства, блаженный поставил у себя в келии старый гроб, но не ложился в него на ночь, как это делали многие из древних подвижников благочестия, а сохранял внутри его разную провизию и посуду. Мало того, в день пострижения его в схиму Феофил обшил свой схимнический куколь разными лоскутками тряпья и так носил его до самой смерти. Когда же в день кончины блаженного лоскутья эти отпороли, то куколь оказался совершенно новым и годным для погребения. Каждое утро старец направлялся к Днепру, куда ходил для того, чтобы взять себе воды.
 Иногда он садился в одну из стоявших там лодок и переправлялся на другую сторону Днепра, где, углубившись в чащу кустарника, предавался богомысленному деланию. Перевозчиков он в этом случае не искал, а, увидев какую-нибудь лодку, садился в нее и отправлялся через реку. Хозяева знали обычай подвижника и никогда не беспокоились о своем судне и не мешали ему поступать так, как он желает, а напротив, еще и радовались, если он садился в их лодку. Вид на Днепр с киевских холмов

Как усердный носитель божественной благодати и даров Духа Святого блаженный Феофил не укрылся и от людского внимания и благоговения. Народ с любопытством обступал его кругом и всюду следовал за ним, жаждая услышать от него хоть единое слово. Так поставляет Господь униженных на высоту. Однако Академическое начальство сильно недолюбливало "грязного, оборванного монаха Феофила" и ежедневно жаловалось на него Владыке, указывая на то, что толпа любопытных людей, разыскивая Феофила по монастырю, целыми массами запружает академический двор и по неведению своему заходит даже в академические помещения, нарушая тишину и ход ученических занятий. После таких жалоб блаженному делалось строгое "внушение," и чтобы не вызывать нового негодования, блаженный вынужден был прятаться от своих почитателей в лес, возвращаясь домой только после захода солнца. Но и тут народная толпа находила его и, поджидая подвижника на берегу Днепра, следовала за ним до самой его келии.
За всю его такую ревность, усердие и пламенную любовь к Распятому, Бог просветил Феофила светом небесной мудрости, так что все таинственное, непостижимое в нравственно-физической природе было для старца естественно, доступно и удобопонятно. Не только все явления видимого мира, но и все скрывающееся в глубине человеческого сердца блаженный Феофил предсказывал с точностью. Передают, что еще в начале его подвигов, когда блаженный находился в звании послушника-пономаря, начинала уже проявляться в нем благодать Божия.

В обычае, существовавшем в то время между сестрами Флоровского монастыря, было правило каждодневно ходить по воду на Днепр, так как речная вода эта, как содержащая в себе некую долю железа была здоровее и чище колодезной.
 Вид на Флоровский женский монастырь  При этом путь к реке избирался самый кратчайший — через Братский монастырь. Это было единственным развлечением, которое позволяли себе сестры в их будничной, однообразной жизни. Но во избежание нарушения правил монастырского устава был отдан от лица игуменьи приказ, чтобы ни одна из послушниц не выходила за ворота без благословения своей старицы. Поэтому и каждая из отправляющихся на реку по воду обязана была предупреждать о том свою ближайшую начальницу. Но вопреки такому распоряжению случилось так, что одна из молодых послушниц, пользуясь отсутствием из келии своей старицы, ушла по воду на Днепр без ее благословения. Придя на реку, она зачерпнула было воды, но, поскользнувшись, упала и уронила в воду находившийся в ее руке ключ от своей келии. Бедная разрыдалась, и в великом смущении ломала в отчаянии руки: "Как я покажусь теперь к старице? — говорила она, стоя на берегу. — Чем открою ей запертую ключом келию?"
Вдруг откуда ни возьмись, идет блаженный Феофил.
— Ты чего плачешь?
Девушка рассказала ему свое горе.
— Так тебе и надо, глупая. Не будешь в другой раз без благословения ходить. Впрочем, давай ведро, я тебе помогу.

Послушница подала ему ведро. Блаженный нагнулся к реке и, осенив посуду крестным знамением, зачерпнул полное ведро.

— На, возьми, да ступай домой; тут тебе и вода, тут тебе и потерянный ключ.
Послушница заглянула в ведро и на дне его увидала… потерянный ею ключ. С радостным плачем благодарности бросилась девушка за Феофилом, но его и след простыл.

Так, изумляя всех величием своего духа и жизни, блаженный Феофил живым примером свидетельствовал о том, какую чудесную силу являет природа человеческая, какая власть и могущество заключены в душе и теле человека, если только человек этот будет стремиться насквозь проникнуться силой и могуществом благодати Христовой.

Один наивный крестьянин — хохол, — любопытствуя узнать, почему блаженный может предсказывать будущее и проникает в самые тайники человеческого сердца, приступил к нему и спросил:
— Батюшка! а чого вы все знаете и умиете предугадувать людям их житые?
— Яке дыво! — отвечал блаженный. — У цим нычого трудного нема.
— Як же нема? Нывжели так легко, батюшка?
— А вжеж легко. А ты хочешь буть такым?
— Дуже хочу, батюшка. Навчить мене.
— Ну дак, вырвы из своей рысныци волосынку и завьяжы на ний два узлы. Як зробышь оце та й будышь такым розумным як я.
— Хиба й вы такым путем цего дойшлы?
— А вжеж так, — отвечал старец Феофил.
Наивный хохол тут же постарался использовать этот совет на деле, но сколько ни трудился завязать на реснице хоть один узелок, конечно, сделать этого не мог.

— От так то и мини трудно досталася моя тэпэришня доля, — сказал блаженный и повернулся от крестьянина прочь.

Многие питомцы Академии, чтобы искусить блаженного, старались застать его в келии и пробовали заговорить с ним о предметах духовного образования, но, пораженные его простыми мудрыми ответами, чрезвычайно удивлялись, что такой угрюмый с виду и "неряшливый" схимник обличал их мысли своими резкими выражениями. Когда же более наглые сворачивали разговор и начинали строить насмешки, то блаженный, чтобы не плодить лишних речей и не длить бесполезного посещения, резко обрывал их:
— Отойдите от меня прочь. Было время, когда я учился, но теперь умом помрачился. Стану продолжать с вами беседу, так, пожалуй, чего доброго и меня собьете с истинного пути. Идите, идите! Ибо сказано в писании: от глупых и невежественных состязаний уклоняйся (2 Тим. 2:23).

Но нельзя сказать, чтобы все глумились над блаженным. Были такие случаи, когда пример великого подвижника находил себе и подражание.
В самом начале его подвигов Христа ради юродства учился в Академии студент Пётр Гаврилович Крыжановский. Феофил был еще послушником, когда между ними завязалась братская дружба. Целыми часами проводили юные друзья в душеспасительной беседе, рассуждая о судьбе человеческой, о земной суете и загробной участи. Блаженный Феофил, видя в своем друге благие стремления и отзывчивое сердце, старался во что бы то ни стало укрепить и возрастить в душе его эти добрые семена слова Божия.

— Сблизься с Ним, — так говорит Феофил своему другу, — сблизься и будешь спокоен. Через это придет к тебе Добро. Прими из уст Его закон и положи слова Его в сердце твое. И если ты исполнишь обеты твои, — над путями твоими воссияет свет." (Иов. 22:21-22, 27-28).

Эти постоянные беседы производили на молодого Петра благотворное влияние. Впечатлительный от природы Петр стал как бы задумываться и зорко присматриваясь к своему другу и не мог уже жить без него ни минуты. Раз они встретились на берегу Днепра и, усевшись рядом на траве, разговорились.

— Брат мой! Помоги мне спасти мою душу, — воскликнул Петр, обращаясь к Феофилу.

— Ты можешь это сделать и сам, — отвечал блаженный. — Была бы охота, да усердие.

— Как же я могу это сделать? Научи меня.
— Откажись от мира и всего, что в мире, затвори для всех храмину своей души, распни свою плоть со страстьми и похотьми и, находясь в беспрестанной молитве, избери себе узкий путь, вводящий в живот вечный.

Стезею правою желаешь ли идти? —
Смирись… К спасению иного нет пути.
Во имя Господа твори дела благие,
И до небес взрастут их всходы золотые."
— Клянусь Богом, — отвечал на это Петр, — я готов сделать так, как ты велишь мне, но при неопытности и простоте моей трудно мне будет достигнуть желаемого успеха.

— Тогда иди вслед за мной, подражай моим подвигам и спасешься.
С этого времени юный Петр как бы весь преобразился. Стал молчалив и задумчив, перестал шутить и смеяться и резко изменил образ жизни. Бывало целый день над книгами сидит, науками занимается, а то постоянно в храме Божием проводить время стал и начал усердно поститься. Академическое начальство, видя резкую перемену в своем ученике, стало за Петром наблюдать и пробовало делать ему строгие выговоры. Но ничего не помогало. Пренебрегая житейскими правилами и обычаями, Петр как бы ругался миру и, заметив, наконец, что начальство за ним наблюдает, избрал местом для своих уединенных подвигов Флоровский женский монастырь. Там он проводил целые часы и, уединяясь в пустынное место, весь погружался в молитву. Однажды случилось так, что просрочив то время когда монастырские ворота запираются, и, оставшись таким образом внутри обители, Петр, чтобы скрыть свою оплошность, забрался в монастырский погреб, зажег там восковую свечу и принялся читать св. Евангелие. Пришедшие туда за провизией сестры, увидев такое необычайное явление, перепугались и подняли крик. Сбежалась целая толпа, пришла к месту происшествия игуменья Серафима, но дело объяснилось, уладилось и кончилось тем, что Петр был из монастыря удален.

— Зачем ты так делаешь? — спрашивал на другой день у Петра священник Флоровского монастыря о. Андрей Стефановский, приходившийся ему родным дядей. — Сидел бы в Братском монастыре, учился бы, а то порочишь мое имя и вредишь самому себе.

Но Петр молчал. И только тогда, когда падал духом и душой его овладевало уныние, прибегал он на совет к своему учителю и с рыданиями падал Феофилу на грудь.

— Крепись, крепись, — утешал блаженный своего малодушного друга. — Переноси страдания как добрый воин Христов (2 Тим. 2:3). Диавол, как лев, рыкая, ходит, ища кого поглотить (1 Петр. 5:8). Не устрашайся же своего подвига и доведи его до конца. Труден он, но чрез него избежишь геенского огня. Если руки твои сведены от трудов, ты их только простирай с мольбою к Богу, а ноги пускай стоят на молитве. Если зерно пшеничное, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода (Иоан. 12:24). Итак, если хочешь быть плодоносным, умри настоящим образом, чтобы и в сердце носить чувство, что ты уже умер.

— Но поверь, что трудно мне это. Силы мои истощились совсем. Родные не понимают меня и своим плачем терзают мне сердце, волнуют мой ум.
— А ты не слушай их, и как мертвый ни на что окружающее не отзывается, так поступай и ты: хвалят — молчи, бранят — молчи, убыток несешь — молчи, получаёшь прибыль — молчи, сыт — молчи, голоден — также молчи. И не страшись того, что не будет плода, коли все замрет. Будет! Не замрет все, а явится энергия, да еще какая!

И внимая наставлениям своего духовного руководителя, Петр снова оживлялся духом и усугублял свои подвиги. Вскоре добровольный подвижник сей был из Академии исключен, и родные его, не уразумев тайны возвышенного сердца, поместили Петра в Кирилловскую больницу для умалишенных. Здесь он пробыл около 8 лет и, не оставляя подвига Христа ради юродства, достиг высокого духовного совершенства, так что предузнал даже свою кончину. Незадолго до своей смерти, Петр выскочил из места своего заключения и в одном халате, без больничного колпака, прибежал во Флоровский монастырь.

Прощайте! — говорил он встречавшимся по пути сестрам, горячо приветствуя их. — Прощайте, уневестившие себя Христу. Завтра не увидимся более!

Но тут Петра схватили преследовавшие его по пятам больничные сторожа и возвратили беглеца обратно в Кирилловскую больницу. На другой день Петр действительно скончался, оставшись, таким образом, неразрешимою загадкой для всех, кто близко знал его.
В день его смерти старца Феофила в Братском монастыре уже не было. Он находился тогда в Китаевской пустыне и, посылая одну из сестер Флоровского монастыря, чтобы отдать от его имени последний долг усопшему другу, сказал:
— Иди, взгляни и поклонись терпеливому и крепкому духом. Так спасаются все истинно верующие и любящие Его. Ибо верно слово Господне, которое гласит: Если мы с Ним умерли, то с Ним и оживем. Если терпим, то с Ним и царствовать будем (2 Тим. 2:11-12).
"Но если кто небесного не любит
И в тине зла и суетных забот
Утонет здесь: увы! на веки тот
Своей души прямую жизнь загубит"—
прибавим в заключение и мы.
 Утомляясь, зачастую, шумною жизнью Братского монастыря, Феофил стал подумывать о приискании себе более удобного места для своих уединенных подвигов. Для этой цели он избрал себе большой и тенистый сад на Глубочице, где ныне процветает Покровский женский монастырь.
 Содержатель этого сада, Иосиф Никифорович Диковский, чрезвычайно уважал старца и никогда не обходился без его советов и наставлений. Находясь под влиянием блаженного, образ жизни Диковский проводил истинно подвижнический: мало спал, постился, не употреблял мясной пищи, постоянно молился и занимался чтением душеспасительных книг.  Покровский женский монастырь

— "Приедет, бывало, старец Феофил в наш сад (так рассказывал мне сын Иосифа Диковского, ныне разбитый параличом 90-летний старик Назар) и сейчас к своим пчелкам спешит. Немного было их у него: 34 улья, — но с какою отеческой заботливостью ухаживал он за ними. Да и сильные какие были! Ни одна болезнь не брала. Меня старец очень любил. Увидит в саду и кричит: "Назар, Назар, иди сюда!" Я подойду: "Благословите батюшка." — "Бог благословит. Ты все рыбку ловишь? Налови и мне, — ухи с тобою наварим." А у нас, надо вам сказать, в саду пруд был; большие караси водились. Ну, вытащишь старцу добычу, а он ее сырую в корзиночку свою и положит. И когда бы ни приехал, — все меня укоряет: "Ты почему, Назар, не женишься?" — "Молод, батюшка." А мне тогда более 27 лет было. "Смотри, женись, не то под старость тебя под руку водить некому будет." — "Да на ком жениться, батюшка? Я никого не люблю, никого не знаю." — "На булочнице, на булочнице, Назар; она за тебя с охотою пойдет." Я, конечно, смеюсь: на какой, мол, булочнице, я и хлебницы от роду никакой не видал. А тут к несчастию родитель мой разговор наш подслушал, стал и он в свою очередь жениться меня принуждать. Делать было нечего — пришлось обвенчаться. И с кем, вы, думаете, я судьбу свою свел?
— С булочницей?
— И впрямь, с булочницей, Евфросинией Кагарлицкою звать. Ибо мать ее, бедная мещанка, бублики да булки пекла, на базаре их продавала. И поверьте, ведь своей жены до свадьбы и в глаза не видал. Только перед венцом и узнал все. "Чем вы, — спрашиваю жену, — с матерью занимались?" — "Бублики, говорит, пекли" ... — "Тем и кормились?.".. — "Да, по молитвам о. Феофила хороший сбыт был." — "Да разве он вас знал?" — "Еще бы — не знал. Бывало, каждый день к матери моей Устине келейника из Братского присылает.

Скажи, — говорит, — вдове, чтобы бубликов прислала, а коли нет, пускай сырого теста даст. Бог его знает, зачем ему в тесте надобность была. Видно посетителям с пророчествами раздавал. И уж какой доход в тот день бывает! Непременно все до единого бублика мать на базаре продаст."
— Давно ли параличом больны?
— 13 лет маюсь: Ни ходить, ни одеваться без посторонней помощи не могу. Жена как за малым ребенком за мной ухаживает. И только теперь слова блаженного прозорливца Феофила на память мне приходят: "женись Назар, не то под старость водить тебя под руку некому будет."
— На чем же приезжал к вам старец? На извощике, что ли?
— Какое — на извощике. На собственной лошадке приезжал. Купец в то время на Подоле жил. Иваном Катковым звали. Чрезвычайно блаженного почитал и боялся. И вздумалось ему лошадку свою блаженному подарить. Самому старцу в монастыре за ней ухаживать нельзя было, так Катков ее по надобности уже накормленною и напоенною о. Феофилу присылал. Сядет, бывало, старец в повозочку и псалтирьку дорогою читает. Лошадка сама и идет. Правду сказать, уличные мальчишки по дороге ему здорово досаждали. Бывало целою толпой за старцем бегут, да сзади, шалопаи, и кричат: "Феофил, Феофил, подсади нас!" А другой втихомолку и камешком, окаянство, швырнет. А старец только оглянется на дерзкого, погрозит ему сурово пальцем, да и опять очи свои в псалтирь."
Но не один только Иосиф Диковский пользовался любовью старца Феофила, — блаженный был расположен и ко всей его семье. Старшая дочь Диковского, Евгения Осиповна, была в замужестве за скотопромышленником Иваном Григорьевичем Рудкиным. Благоговейно почитая блаженного старца, Рудкин не предпринимал без его советов и благословения никаких дел. Даже собираясь на ярмарку, он отправлялся предварительно в Китаев и, только получив от старца благословение, трогался в путь. Пришла однажды Евгения Осиповна к отцу Феофилу по какому-то делу, а старец ее и спрашивает;
— Ты почему, раба Божия, своих детей замуж не отдаешь?
— Женихов не подыщу, батюшка.
— Женихов не подыщешь? Ну, смотри, плохо твоей душеньке придется, когда через огненную реку переходить будет.
— А вы мне палочку свою подадите, батюшка, я и перейду, — отшучивалась Рудкина.
Старец вынес ей из келии кусок белого хлеба, черною икрою намазанный и подал.
— Вот тебе от меня. Не бойся, бери. А как придешь домой, дочери своей передай. Скоро она за знаменитого человека замуж выйдет.
Через некоторое время дочь Рудкиных, действительно, была сосватана, а вскоре и обвенчалась с профессором Константином Скворцовым.
В другой раз Рудкина снова приехала к старцу по какому-то делу. Отправляясь в обратный путь, она на прощанье и говорит:
— Батюшка, отчего это вы родителя моего совсем позабыли? Приезжайте навестить его. Посмотрите, какой теперь у нас сад хороший стал.
— Приеду, приеду, — ласково отвечал старец.

И в скором времени, действительно, приехал к ним на Глубочицу. Встреча блаженного со стариком Диковским была самая трогательная. Иосиф Никифорович не видал старца несколько лет и, радуясь ему, как малолетнее дитя, принялся показывать старцу различные усовершенствования своего хозяйства. "Славно, славно, — поощрял старика блаженный. — У тебя, здесь, как крин расцвело!" Затем, прогуливаясь с Диковским по саду, остановился под большим дубом и, подняв очи горе, вдохновенно сказал:
— Молись раб Божий Иосиф. Место, на котором мы стоим с тобой, свято.
Пророчество прп.Феофила об оснавии Покровского монастыря. Настенная роспись в Покровском монастыре
— Какое уж там "свято," — возразил на это Диковский. — Сюда по праздничным дням городская молодежь оргии устраивать приезжает, а вы называете — "свято."
— Нет, нет, — с уверенностью сказал прозорливый старец. — Истинно говорю тебе: здесь воссияет благодать Божия и на том месте, на котором мы стоим, будет воздвигнут храм Божий. Дуб же сей будет срублен и послужит на построение церковного престола, а весь твой сад будет обращен в девичий монастырь, и царственная жена будет строительницею и правительницею его.

Предсказание старца исполнилось в точности.
В 1888 году, супруга велик. кн. Николая Николаевича велик. кн. Александра Петровна, проживавшая в то время в предместье г. Киева — Липках — и имевшая там близ себя небольшой, устроенный на ее средства скиток, стала подыскивать в окрестностях Киева подходящее место для построения целой обители. Услыхала о ее намерении дочь Диковского, Феодосия Поныркина, и предложила велик. княгине приобрести для этой цели принадлежавший Диковоским на Глубочице участок земли. Тогда Ее Императорское Высочество немедленно послала к Диковским жену своего диакона и приказала ей осмотреть этот сад и привезти от Диковских план продающейся местности. План чрезвычайно понравился. Сад у Диковских был приобретен и вскоре благочестивым усердием и на средства великой княгини был воздвигнут там Покровский женский монастырь.

Когда Феодосия Поныркина, вспомнив предречение старца Феофила, доложила о нем великой княгине, Царственная инокиня пришла в неописанное изумление:
— Боже мой! неужели это так?! — воскликнула она. — Отчего же вы мне раньше не сообщили?
— Совсем из памяти вышло, Ваше Высочество, — отвечала Поныркина.
И чтобы искупить вину нерадения Поныркиной, великая княгиня тотчас послала в Китаевскую пустынь приближенную к себе монахиню с приказанием отслужить на могиле старца Феофила панихиду и с тех пор неизменно и благоговейно чтила память блаженного, в знак чего даже приказала написать для себя портрет Феофила.

 
Старец в Голосевской пустыни. Новопасечный сад.
Се удалился, бегая, и водворился в пустыни (Пс. 54:8).
"Тебя приветствую пустыня!
К тебе стремился я всегда!
Будь мне убежищем отныне,
Приютом жизни и труда."
 1 декабря 1844 года иеросхимонах Феофил, "по старости своих лет и ради крайнего ослабления сил" стал проситься о перемещении его из Киево-Братского монастыря в Киево-Печерскую Лавру с назначением его в Больничный монастырь. Но вместо сего, был определен Высокопреосвященным Филаретом в находящуюся близ Киева Голосеевскую пустынь и помещен в "ту келию, которую занимал покойный иеродиакон Евстафий." В том же году был послан в Духовную Консисторию запрос о доставлении в Лавру его послужного списка, а в следующем году просьба эта повторена, но несмотря, однако, на это двукратное отношение, послужной список прислан из Консистории не был, почему иеросхимонах Феофил до самой смерти оставался послушником Киево-Братского монастыря и в Киево-Печерскую Лавру как бы перечислен не был.
 
Голосеевская пустыньМинула зима, наступили весна и лето. Молва о подвижнике росла все более и стала привлекать в очаровательную по своему местоположению Голосеевскую пустынь множество усердствующих людей. Не может укрыться город, стоящий на верху горы (Матф. 5:14), — сказал Спаситель. Невозможно скрыть цветка, благоухающего даже и в дикой траве. Его найдут по благоуханию и по запаху. Таким образом, не мог укрыться и блаженный Феофил в своем пустынном уединении. Далеко стало разноситься благоухание его жизни святой, и это благоухание ощутили все ищущие духовного совета и утешения. А потому всякий, кто только приезжал в Киев для поклонения его святыням, стремился также и в Голосеевскую пустынь, чтобы видеть и беседовать со старцем Феофилом. Но чтобы избежать славы мирской и постоянного общения с народом, блаженный еще более увеличил юродство. Монастырское начальство с первых дней поступления Феофила в Лавру мало обращало внимания на его "причуды." По рекомендательным спискам начальника пустыни игумена Григория, он отмечен в 1845 году так: "к послушанию способен и исправен, в поведении добропорядочен, кроток и смирен." В 1846 году: "мало способен, неисправен, самомнительный и своевольный." В 1847 же году (иеросхимонахом Моисеем): "мало способен, в церковь ходит, спокойно и тихо живет." А в 1848 году, когда воздвиглись на блаженного гонения и разные неудовольствия за его странную жизнь, отмечен так: "вовсе ни к чему неспособен, находится без всякого послушания, упрям и самочинен; от роду ему — 59 лет."

Чтобы проверить на деле подобные отзывы Голосеевских начальников, митрополит Филарет словесно приказал начальнику пустыни иеросхимонаху Каллисту "испытать способности Феофила," следствием чего и было представлено от 20 октября 1848 года донесение, что иеросхимонах Феофил "занимал седмицу очередного богослужения и по усмотрению оказалось, что он, Феофил, совершенно не может правильно и благочинно отправлять священнодействие," с чем митрополит и согласился, запретив блаженному принимать участие в богослужении и дозволил ему только каждую субботу в священническом облачении приобщаться св. Таин "для спасения души."
Несть славен пророк во отечестве своем!

После этого распоряжения Феофил был из пустыни удален и его переместили в так называемый Новопасечный сад. Здесь старец чувствовал себя весьма хорошо, только в церковь было чрезвычайно далеко ходить. Но, несмотря на такое препятствие, блаженный не пропускал ни единого богослужения и, как отличавшийся еще с раннего детства примерным усердием к богослужению, являлся в храм Божий всегда до звона.
— "Господи, возлюбих благолепие Дому Твоего и место селения славы Твоея. Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его."
Войдя в церковь, он обыкновенно клал посреди нее три земных поклона. Затем, познаменовавшись у аналойной иконы, или становился на краткое время в форму, или перебегал за полуденные двери. Если же тут его окружали женщины, уходил к западной двери и при этом осенял воздух крестным знамением, как бы изгоняя кого-то силою креста.

— Куды вас столько набралось, нечистая сила?! Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! — гневно произносил старец вслух.

Затем, перед самым началом шестопсалмия, восходил на клирос и принимался читать псалмы. Чтец, увидев пред собою непрошенного пособника, старался Феофилу в этом воспрепятствовать. Но, получив "на булочку," предлагал старцу книгу. Блаженный читал с большим вдохновением, но чрезвычайно глухим голосом, и недовольные его чтением клирошане с досадою ему замечали:
— Читайте, батюшка, громче. Ничего не слышно.
Но старец, наоборот, понижал голос и читал еще тише. Затем, прочитав 3 псалма, поспешно закрывал книгу и уходил с клироса на средину церкви, оставляя и чтеца и всех в великом недоумении.
Иногда блаженный вбегал в храм во время "Великого славословия" или же в конце службы, т. е. во время пения "Под Твою милость," а если богослужение было литургийное — в начале "Херувимской песни" и, растолкав народ, становился впереди на колена, поднимал руки вверх и, обращая взор свой к небу, громко произносил молитвенные слова. Затем поспешно выходил из церкви, увлекая за собой густую толпу богомольцев.

Сила молитвы блаженного на страждущих и обремененных недугами плоти, говорят, была необычайна. По ее действию выздоравливали больные и исцелялись искалеченные с детства. Одна вдова, чиновница Марья Григорьевна N., была одержима по временам беснованием. Когда она обратилась за помощью к блаженному, старец прочитал над нею св. Евангелие и крепко ударив им больную по голове так, что та от боли даже присела, громко произнес:
— Именем Господа нашего Иисуса Христа, аз повелеваю тебе — выйди!
И больная тотчас почувствовала себя хорошо.
— Если хочешь быть здорова, — сказал старец, отпуская ее, — живи в Китаевской пустыни и не выезжай отсюда никуда. — И действительно, исцеленная им Марья Григорьевна до самой смерти проживала вблизи Китаевской пустыни и ежедневно являлась туда в церковь на богослужение.
Митрополичий певчий Н. К— лов был одержим плотскою страстью. Блудные помыслы не давали ему покоя и смущали его день и ночь. Весной, во время прогулки своей по лесу, встречает он старца Феофила, но чтобы уклониться от разговоров и неизбежного обличения, старается свернуть в сторону.

— Эй, Николай, погоди, — вдруг кричит ему блаженный, — куда ты? Ступай сюда, ко мне. Будем вместе с тобою блудными помыслами услаждаться.
К— лов, чувствуя себя обличенным, со слезами начинает перед старцем раскаиваться.

— Ну, ничего. Господь милосерд, — говорит ему в утешение старец. — Пойдем, помолимся Ему.

И опустившись на колена, начинает творить молитву. Через полчаса подымается и с ласковым лицом, обращаясь к страждущему, говорит:
— Ну, теперь ступай. Блудные помыслы не будут больше смущать тебя.
Тотчас после этого юноша от недуга своего исцелился. И хотя страсти иногда и возвращались к нему потом, но едва начинал он поддаваться влиянию блудного беса, как всем телом его овладевала такая сильная лихорадка, что в ту же минуту всякие нечистые мысли исчезали вон из головы, и обессиленное страданиями молодое тело огнем блудной страсти более не распалялось.

Больше полугода прожил блаженный Феофил в Новопасечном саду и, наконец, по словесному приказанию Его Высокопреосвященства, 29 апреля 1849 года был перемещен в находящуюся близ Киева Китаевскую пустынь.  
Китаевская Пустынь Киево-Печерской лаврыЗдесь, не оставляя подвига юродства, а, напротив, еще более увеличив его, старец Феофил, хотя и нашел для себя новый крест различных испытаний и гонений со стороны начальствующих лиц, но получал и утешение уединения. Благодаря пустынному местоположению Китаевской обители, окруженной высокими горами, поросшими густым лесом, старец Божий уходил вглубь его и там в богомысленном уединении изливал душу свою в молитвах Тому, Чьи очи в десять тысяч крат светлее солнца и взирают на все пути человеческие и проникают в места сокровенные (Сирах. 23:27-28). Часто прогуливаясь по лесу, он отыскал себе там большое срубленное дерево и по целым суткам простаивал на этом пне коленопреклоненный, неустанно воздыхая о растлении века сего и молясь о прощении грешного мира, неведающего, что творит.

Постоянно занимаясь исключительно богомыслием и молитвою, Феофил не обращал ни малейшего внимания на свою внешность. Заботясь о красоте души, он нисколько не заботился о чистоте тела. Одежда его была ветха, со многими заплатами, пришитыми белыми нитками и вся была выпачкана тестом и маслом. Даже отправляясь в церковь, блаженный прямо на срачицу возлагал свою мантию и, широко распуская надетый клобук, шел по улице с открытою грудью. На ногах его были изорванные туфли, а то на одной — истрепанный сапог, а на другой — валенок или лапоть. Голова же была повязана грязным, замаранным полотенцем.

Многие насмешники, заметив на голове старца замаранную повязку, с хохотом спрашивали его:
— О. Феофил! Вы чем сегодня больны?
— А ты разве лекарь? — сурово отвечал на это блаженный и уходил от них прочь.

В другой раз, наоборот, желая показаться чересчур здоровым и как бы изобличая этим сытых, чревоугодливых людей, накладывал он себе на живот пуховую подушку и в этаком виде с важностью расхаживал по двору. Затем, выходя через монастырские ворота в лес и встречаясь там с праздно беседующими послушниками, укоризненно качал на них головой:
— Зачем осудили мытаря и фарисея?
Но веселая молодежь, заметив на юродивом большой искусственный живот, в ответ заливалась неудержимым хохотом.

Но и это, постоянно видимое и всеми порицаемое неряшество, имело у Феофила своеобразное значение. Замечали, что чем неопрятнее он одет, тем неспокойнее внутреннее состояние его духа, тем усиленнее его пламенная молитва, тем многодумнее его старческое чело.

Молился блаженный всегда втайне. Приступая к исполнению келейного правила, он облекался в мантию, а когда читал Евангелие и акафисты, возлагал на себя фелонь и епитрахиль и зажигал три лампадки (в память троекратного спасения своего от воды). Тело его было препоясано железным поясом со вделанною в него и никогда не снимаемою иконою Богоявления. Чтобы ни единой минуты не оставаться праздным, блаженный сучил шерсть, вязал чулки и ткал холст, который отдавал преимущественно иконописцам для их работы. Во время же рукоделья читал псалтирь, которую знал наизусть, и разные молитвы. Ежедневно полагая перед образами бесчисленные поклоны, старец Феофил давал только самый краткий отдых своей утружденной плоти. Для этого он или прислонялся спиной к стене, или ложился на лежанку, поперек которой клал полено, или садился на короткую, чрезвычайно узкую скамью, которую ставил посреди комнаты, так что при малейшем дремании падал, немедленно восставая затем на молитву.
Однако начальник пустыни, иеросхимонах Иов, весьма ненавидевший блаженного за его подвиг юродства и неуклонно наблюдавший за его жизнью и поведением, никогда не мог застать блаженного в молитве и спасительном упражнении. Когда бы ни посещал он его в келии, прозорливый старец, всегда предугадывая приход начальника, разоблачался и опрокинувшись на скамью притворялся спящим. Таким образом, он как бы поступал по слову Самого Господа, Который говорит: Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Матф. 6:6). Ибо тайными молитвенными трудами и подвигами он как бы заготовлял себе будущее блаженство и строил на небеси вечный дом, предпосылая туда провиант на всю вечность.

Келия блаженного старца вовсе не показывала, чтобы об ней заботилась рука хозяйская: вся была загромождена и засыпана слоем мусора. Когда его спрашивали, для чего он так делает, старец отвечал:
— Для того, чтобы все вокруг меня находящееся, непрестанно напоминало мне о беспорядке в моей душе.

Некоторые из Лаврских старцев, лично присутствовавшие некогда в келии сего человека Божия, передавали, что она сплошь была заставлена целыми рядами различных горшков и черепков, в которых хранились заранее приготовляемые им для посетителей съедобные припасы. Чего только не было тут! Крупа, чай, масло, мука, сахар, булки, пироги, мед, икра, фрукты, селедки, рыба, виноград, свечи и проч.

Оно понятно, что такое собрание различной провизии зачастую возбуждало завистливые очи монастырской молодежи, которая тайком и посягала на эти съедобные вещества. Но все это делалось ими с хитростью, по ранее обдуманному плану. Заметив, напр., что начальник пустыни питает ненависть к Феофилу, они подстрекали любимца его, пономаря Поликарпа, походатайствовать перед Иовом, о перемещении старца в другую келию. Пономарь Поликарп и сам был рад это сделать, ибо не менее своего начальника ненавидел блаженного. Чем же досадил ему о. Феофил? А вот чем. Насобирает, бывало, в подстилку, целую кучу червей, тараканов, жуков, да прусаков, принесет их в церковь, да всю эту движущуюся армию на пол там и разбросает. Живые твари по всем углам расползутся, а пономарю — беда: надобно их разыскивать да на двор выметать. Что делать? Накинется тогда Поликарп с бранью на блаженного и давай его бить. А старец остановится перед ним, скрестит на груди руки и молчит.

У коварного и действия гибельны, — говорит пророк Исаия; — он замышляет ковы, чтобы погубить бедного словами лжи, хотя бы бедный был и прав. Так поступал в данном случае и пономарь Поликарп. Возведши на блаженного пред начальником клевету и получив от него приказание перевести виновного в другую келию, Поликарп с ядовитою улыбкою тотчас появлялся пред старцем: "О. Феофил! начальник приказал вам перебираться в другую келлию."

— Стопы моя направи по словеси Твоему, — смиренно отвечал на это старец. И взяв под мышку мантию, а в руки — икону или псалтирь, немедленно переходил в указанную ему келию. А послушники только и ждут того. И под видом перенесения "мебели" (блаженный, кроме аналойчика, скамьи и простого стола, ничего в келии не имел) начинают истребление провизии. А старец Феофил, нисколько не мешая предаваться лакомству, в незлобии ангельского сердца восклицал:
— Дивны дела Твоя, Господи!
 
Келейники старца, его прозорливость, грабители.
Коль под моим началом хочешь быть
Тебе согласен дать я наставленье,
Но должен ты отныне отложить
Ненужных дум бесплодное броженье ...
(Гр. А. Толстой: "Св. Иоанн Дамаскин").
Однако, чтобы на будущее время пресечь подобные описанным выше явления и тем самым искоренить в людях зародыши зла, блаженный стал принимать к себе на жительство келейников. Поступали они к нему не из числа братии, так как сие не дозволялось, а выбирались им прямо из светских людей. При этом старец вовсе не обращал внимания на то, если избранник был человек и порочного поведения, лишь бы только он обладал чутким сердцем и открытой душой и подавал надежду на исправление.

Пришел однажды в Китаевскую пустынь оборванный бродяжка. Звали его Иваном. Это был дезертир, несколько лет тому назад сбежавший из военной службы и совершивший за все время целый ряд различных преступлений. Старец встретил его на монастырской кухне и, обличив его тайные грехи, возбудил сердце бродяги к покаянию. Видя пред собою такого необыкновенного "монаха," Иван чрезвычайно удивился и, не отступая от блаженного, со слезами стал раскаиваться в своих злодеяниях.
— Да, было дело. Много зла сотворил я на земле, — сказал в заключение Иван и тяжело при этом вздохнул. Старец Феофил оглядел его с головы до ног, с сожалением покачал головой и, в свою очередь, тоже глубоко вздохнул.
— Притчу о талантах знаешь? — вдруг вопросил он его.

— Ничего, батюшка, не знаю. Дураком родился дураком и помру, — с сокрушением отвечал Иван.
Старец рассказал ему Евангельскую притчу о талантах и, объяснив содержание, продолжал:
— Вот этак-то и жизнь наша есть время торга. Надо спешить воспользоваться ею, чтобы выторговать, что можно. Если на базар привез кто хоть только лапти, или лыко — и тот не сидит сложа руки, а ухищряется зазвать покупателей, чтобы, продав все, купить себе потом нужное.
— Батюшка мой! Но где же взять мне этих талантов? Я — безграмотный, глупый, простой. Их нет у меня.
— Врешь, врешь. Всякому получившему жизнь Господь даровал что-нибудь. Значит, есть, чем торговать и делать прибыток.
— Но где же, где же они?
— А вот присмотрись к себе хорошенько и сразу найдешь, что в тебе есть и что можешь приобрести на то, что имеешь. На страшном Суде обо всем спросят. У тебя были руки, что приобрел ими? Была голова и язык, что приобрел? И награда будет не за то, что ты приобрел кое-что, а за то, что ты именно такое приобрел в жизни.
Целый день после этой беседы стоял Иван в стороне, наблюдая издали за старцем и удивляясь его простоте, смирению и мудрости. И, наконец, под вечер, возгоревшись желанием жить под его духовным водительством, приступил к блаженному и с воплями упал ему в ноги.
— Батюшка! Прими меня к себе! Не дай погибнуть душе моей во грехах и пороках!
— Хорошо, хорошо, — отвечал старец. — "Грядущего ко Мне не изжену вон." Вижу, что душа твоя искренно расположена работать Господеви. Спасайся и живи у меня. Но помни, что, так как я ничего не имею, то и тебя ожидает здесь голод, жажда, печаль и недостатки. А потому не жалуйся на судьбу, когда станешь претерпевать это.
— Отец родной! Хотя бы жизнь свою пришлось положить за тебя, Спасителя ради, я готов исполнить это без колебания.
С этой поры Иван стал служить у блаженного и был у него как бы первым келейником. Но старец Феофил был строг и зорким оком следил за развитием его духовного усовершенствования, пресекая всякий порыв начинающегося зла. Однажды принесли блаженному большой кусок балыка. Прельстившись этим даром, Иван присвоил балык себе и съел. Но вдруг почувствовал в животе такую страшную боль, что принялся кричать благим матом, умоляя о помощи.
— Потерпи, потерпи брат. Это балычок в животе переваривается, — насмешливо сказал ему на это старец. И затем прибавил: — Зачем послушался врага? Зачем прельстился, вкусив яств, которых без благословения не надлежало и касаться тебе? — Но, увидев чистосердечное раскаяние виновного, сжалился над ним, сотворил молитву, и болезнь тотчас прошла.
Так испытывая своего келейника разными трудами и юродственными приказаниями, хоть и странными по существу, но имевшими в себе большую пользу для развития его душевной чистоты, и перемешивая свою речь понятными для него духовными наставлениями, старец очень скоро успел очистить сердце Ивана от всякой скверны, пороков и соблазнов. И благодарный келейник, сознавая перед старцем свое ничтожество и видя неизменную его отеческую любовь и призрение, платил за это блаженному самою нежнейшею преданностью и истинно детским послушанием.
— Иван! — говорит ему однажды старец. — Пойдем собирать грибы. Бери скорее корзину.
Взяли что нужно. Отправились. Зашли в самую глубокую чащу леса. В воздухе стояла жара. Старец Феофил собирает грибы и все охает:
— Ах, какая надвигается гроза! Какая гроза!
Иван взглянул вверх. Небо было голубое, прозрачное, чистое.
— Не будет, батюшка, грозы. Ни одного облачка не видать.
— Ох, будет. Скоро будет. Уже на нас надвигается. Вот!
В это самое время выскакивают из-за кустов три здоровеннейших парня с дубинами и со злобою подбегают к старцу.
— Ага, попался монах! Давай деньги! Старец перекрестился, спокойно порылся в корзине и подал им самый большой гриб.
— Кушайте на здоровье.
— Что?! — воскликнули тогда грабители. — Ты еще смеяться над нами?
И принялись колотить старца по чем попало.
— Иван, — шептал окровавленный старец, — уходи.
— Нет, — отвечал верный слуга, — идеже господин — там и раб его будет. И, заметив на старце кровь, с остервенением набросился на грабителей. Но те были вдвое сильнее и, связав келейника, избили также и его. Натешившись над беззащитными жертвами, грабители скрылись.
Понял тогда келейник Иван, какая это "гроза" надвигалась на них.
Вторым келейником был у старца некто Корнилий, из отставных солдат. Нрава он был чрезвычайно строптивого и упрямого, к тому же был еще и косноязычным. Посетители, навещавшие блаженного, терпели от Корнилия разные оскорбления и часто жаловались Феофилу на грубость келейника.
— Не умеешь пустынником жить, — строго сказал ему раз старец, — я тебя в Лавру пошлю. Там тебя, медведя, скоро вымуштруют.
И отослал его на Лаврскую гостиницу к начальнику ее. Впоследствии, когда начальником Лаврской гостиницы был назначен игумен Агапит, Корнилий был взят им к себе в келейники.

Агапит был великий старец, и имя его доселе еще памятно тем беднякам, которые пользовались его благотворениями. Покупая целыми штуками сукно, холст и прочую материю, он шил мужские и женские одежды и белье и все это раздавал неимущим богомольцам. Богаделенки, жившие при странноприимной больнице, не успевали шить белье и одежды для нищих. Кроме постоянной раздачи деньгами, одеждою и хлебом, о. Агапит имел еще немало пенсионеров в городе, которым раздавал ежемесячное пособие, т. е. людей истинно бедных и обремененных семьею; одиноких же принимал в Лаврскую богадельню при гостинице, кормил, одевал, лечил и напутствовал их в вечность. Вот к этому-то старцу и попал Корнилий. Правда, нелегко было о. Агапиту уживаться с Корнилием. Однако впоследствии он постриг его в мантию, назвал Нестором, потом похоронил и поминал с любовью. Но нужно было отдать и честь этому Корнилию. В тайных благотворениях о. Агапита он был незаменим, умел хранить его тайны и, вообще, душой был ему предан. О. Агапит не ограничивался районом своих благотворений в Лаврской гостинице и любил посещать также в городе тюремный замок, приюты крайней нищеты и истинно бедных людей вообще. Вот в этих-то поездках ему сопутствовал и Корнилий. Навьючат на извощика узлы с одеждою, возьмут корзины белого хлеба и денег, и поедут в город как бы за покупками в лавки, а сами совершат духовный торг и посетят нуждающихся: кого приоденут, кому дадут хлеба и денег. Затем, наполнив опустошенные свои корзины для вида каким-либо товаром, едут себе веселые и довольные домой. Из всего этого мы можем вывести заключение, что по переходу Корнилия в Лавру он, действительно, из невежественного "медведя" сделался достойным учеником своего великого старца-наставника6.

Третьим келейником был у блаженного Феофила некто Пантелеимон. После смерти своего благодетеля он до глубокой старости прожил в Лаврской странноприимнице на послушании и многим из старцев рассказывал о разных чудесах блаженного и его дивной прозорливости, свидетелем которой неоднократно был сам.

Однажды Пантелеимон по приказанию старца нес из трапезы обед, но около порога поскользнулся, упал и уронил пищу на землю. Чтобы избежать замечания, сконфуженный келейник принялся заметать след, надеясь вернуться и снова наполнить судки, но прозорливый старец вышел к нему навстречу и сказал:
— Не умеешь, Пантелеимон, послушание нести, — не будешь до самой смерти монахом.

И, действительно, прожив до глубокой старости, Пантелеимон все время считался простым послушником и только перед смертью был пострижен в рясофор с именем Феодосия. Но и об этом получил предречение от старца Феофила, который ему сказал: "постригут тогда, — когда умирать будешь."
Насколько и Пантелеимон был послушлив своему старцу, свидетельствует нижеследующий факт.

Ко дню празднования 20-тилетия со дня открытия мощей св. Митрофана, епископа Воронежского, старец Феофил возымел желание идти на поклонение новоявленному чудотворцу. Испросив благословение у начальника пустыни, он взял с собою послушника Пантелеимона и отправился в путь. В первые годы после открытия мощей св. Митрофана стечение богомольцев в Воронеже было необычайное, и наши путешественники, достигнувшие места своего путешествия, не находя себе там свободного помещения, проводили время своего богомолья так: днем — в церкви, а ночью — в ограде, близ колокольни. Окончив свой подвиг благочестного поклонения святителю, они отправились в обратный путь. Долго шли они и, наконец, добрались до Киева.

— Хорошо бы сделать последний привал, — сказал блаженный Феофил, и уселся в поле, чтобы отдохнуть на открытом воздухе.
Подкрепившись пищею, старец хотел напиться воды и потянулся к сумке, чтобы достать оттуда кружку, сделанную из особого рода тыквы, растущей на юге России. Но кружки не было.

— Пантелеимон, та деж наша кружка? — воскликнул старец в разочаровании.
Келейник сначала призадумался, но потом, сообразив, вспомнил.
— Та вона у Воронежи, батюшка, осталася, де мы вчера вечерялы. Тамынька, у колокольни на стовпах.

— Та якый же ты дурень! Иды назад, щоб вона там не заховалась.
И Пантелеимон, не задумываясь ни на минуту, отправился в обратный путь, не позволив себе даже и переночевать в своей обители, находившейся в полуверсте от места их расположения, как будто кружка составляла какую-нибудь ценную редкость или как будто от Киева до Воронежа были не сотни верст, а всего несколько шагов. Достигнув благополучно Воронежа, он, к радости своей, нашел кружку на том же самом месте у колокольни, где и оставил ее. Возвратившись затем к старцу в обитель, простодушный Пантелеимон не придал своему подвигу ни малейшего значения, не обнаружил ни капли кичливости и не выразил на блаженного ни малейшего ропота. Он знал, что пустынные отцы Востока заставляли послушников даже вбивать в землю дубовые колья и ежедневно поливать их водой, дабы только юные подвижники не проводили время в праздности.

Однажды, в Великом посту, когда блаженный ничего по целым суткам не ел и втайне молился Богу, посылает он Пантелеимона на базар и велит купить ему побольше старых голенищ. Когда послушание было выполнено и голенищи были принесены, старец разложил их на скамье одну возле другой и приказал Пантелеимону сшить из них несколько кож. Затем принес со двора банку с колесным дегтем и стал усердно эти шкуры замазывать.

— Нащо вы, батюшка, так робыте? — спросил с любопытством Пантелеимон.
— Бог велит. Бог велит, — быстро отвечал старец.
— Щож воно таке значит?
— А то значит, друг мой, что лукавые записывают на них дела грешных людей. А ныне все это замазано и грехов уже нет.
— Этим поступком, — так пояснял потом келейник Пантелеимон, — старец хотел показать, что грехи близких ему духовных чад, за которых он так горячо и неустанно молился в те дни, Богом уже прощены, и совесть их пред лицом суда Божия очищена.

— Бывало, летом, — рассказывал Пантелеимон, — позовет меня старец к себе и говорит: "Нарви завтра в саду свеженьких яблок (И при этом скажет, сколько нарвать надо). Утром же, чуть свет, ступай в лес на дорогу. Там встретишь партию богомольцев, всем по два яблочка и раздай." Чтобы не ослушаться старца, так на другой день бывало и сделаешь. Пойдешь в лес богомольцев искать, глядь, они и на самом деле по дороге идут. И вот диво. Станешь это каждому по два яблочка раздавать, как раз на всех и хватит. Сколько старец приказывает накануне сорвать, столько для этой партии богомольцев и раздать нужно. И часто такие приказания старец мне отдавал, а я только его прозорливости дивился.

Четвертым келейником у блаженного был некто Козьма. Это был чрезвычайно религиозный и начитанный слуга, так что даже сам старец Феофил называл его в шутку "богословом." По целым дням Козьма занимался исключительно только чтением Священного Писания и святоотеческих книг, и при этом забывал подчас не только о пище и питии, но даже и о прямых обязанностях своего келейного послушания. Рассеянность его доходила до такой степени, что когда ему пришлось однажды подписаться на бумаге по поводу получения им какого-то документа, то Козьма не только позабыл фамилию, но даже свое имя, так что посторонние лица вынуждены были напомнить ему о его прозвище. Из всех неодушевленных предметов сего видимого мира, Козьма обожал только одни книги, а пуще всего свою старую истрепанную Библию, которую постоянно носил при себе на ремне и которую клал себе ночью под голову вместо подушки. К своему старцу Козьма относился с рабской почтительностью и готов был ринуться по его слову, хоть в огонь, хоть в воду. Но самыми нелюбимыми существами на земле считались у Козьмы ...женщины. Упаси Бог, если ему случалось встретиться поутру, в то время, когда он отправлялся на Днепр по воду, с какою-либо из проходящих навстречу женщин; Козьма считал себя тогда осквернившимся на весь день и по возвращении домой непременно окроплялся крещенской водой. Все его мысли, желания и планы были направлены единственно к тому, чтобы на склоне дней своих удалиться куда-нибудь в лесную чащу, ископать там небольшую пещеру и, поселившись в ней, начать подвиг душевного спасения. И вот, когда он однажды размышлял о таком недостижимом блаженстве и строил в уме воздушные замки, сзади к нему подошел старец Феофил и неожиданно спросил:
— Козьма! Ты где будешь жить, когда я на тот свет переселюсь?
— Где Бог велит, — с удивлением отвечал Козьма. — Пристроюсь куда-нибудь в обитель, буду в монастыре жить.
— Нет, — тебе не быть монастыряком; а будешь ты жить с бабами в своем родном городе.

Козьма даже вздрогнул от такой неожиданности. Это предречение было для него равносильно смертной казни и привело его в сильное смущение и беспокойство. "Жить вне монастыря, да еще и с бабами. Нет! Избави Господь от этакой напасти," — так размышлял про себя Козьма. Но вскоре пророческие слова блаженного старца действительно сбылись на деле.
Спустя год после описанного разговора, старец Феофил скончался, а келейник его Козьма отправился на родину в г. Богодухов и поселился там на окраине города, где у него была хатка и огород. Там он проводил жизнь чисто подвижническую и пользовался на всю окрестность громкою славою опытного в духовных наставлениях и советах "батюшки." Вскоре, однако, случилось так, что усердием какой-то приезжей барыни и на средства боголюбивых щедродателей рядом с границею местопребывания Козьмы была выстроена общественная богадельня, послужившая впоследствии началом к построению там целой женской обители. Самому Козьме не пришлось быть очевидцем расцвета этой обители, так как вскоре после того заболел водянкою и скончался, но проживая долгое время по соседству с некоторыми из первоначально поселившихся в богадельне сестер, жил, таким образом, как бы с "бабами." По смерти Козьмы вся принадлежавшая ему земля была передана в ведение этой новоустроенной в г. Богодухове обители, и память о сем выдающемся старце благоговейно чтится там даже доселе.
Жили у старца Феофила на послушании и другие келейники, но за краткостью места в настоящей книге считаю лишним сообщать о них.

 
Бычок старца, поучения и наставления.
"Да! Он в любви был здесь богач
Богач блаженною надеждой,
Живою верою силач,
А миру виделся невеждой"
Блажен, яже и скоты милует.
Печка у блаженного Феофила топилась и зимой, и летом или, правильнее, не топилась, а курилась: положив в нее толстое, нерубленное бревно, он сам поджигал его несколько раз. Само собой разумеется, что от такой топки в келии, особенно зимой, не могло быть тепло, ибо зачастую даже замерзала в ней вода. Но старец Феофил не обращал на это ни малейшего внимания. Надевая тулуп и валенки, он становился на молитву и уносился духом выше всех нужд и потребностей измождаемой им плоти.

Однажды летом, когда старец находился в Китаевской пустыни и проживал в занимаемом им деревянном корпуске, начальник прислал к нему печников, чтобы исправить в его келии ветхую печь. Но Феофил, тайно подкупив печников деньгами, не допустил их к ремонту означенной печи, за что подвергся негодованию со стороны начальника пустыни иеросхимонаха Иова, который, собственноручно отобрав от старца печные вьюшки, перевел его для ближайшего за ним присмотра вниз каменного корпуса. Тогда блаженный, не покидая юродства, немедленно пригласил к себе вольнонаемных рабочих и приказал им ломать целую печь для перестройки по его прихотям, но был своевременно в этом остановлен. И вот в сентябре того же года, во время окончания вечерни, несмотря на строжайшее запрещение, старец вздумал было затопить печь и, наставив туда горшков, сам ушел в лес. В отсутствие его, все это повалилось на деревянный пол, который загорелся и наделал множество дыму. Сбежалась братия и общими усилиями, хотя и не скоро, пожар был потушен. Сам же виновник бедствия, будучи не скоро отыскан, принялся утешать всех:

— Бог не попустит — свинья не съест, — говорил он. — Не горюйте о том, чего не было, а лучше славьте Господа за милость Его, ибо чудные дела творит Он для сынов человеческих.
Получая пищу из братской трапезы, старец обыкновенно смешивал ее в одной посуде, не взирая на то, что было в ней, и горькое, и сладкое: и борщ и каша и редька и хрен и квас.

— Ведь и в жизни так, — говаривал он всякому, кто удивлялся его странности, — и горькое, и кислое, и соленое перемешано со сладким, и приходится все это переваривать.

Но ту пищу, которую блаженный предлагал странным и бедным, он оставлял в том же виде, в каком получал из трапезы. Для себя же приготовлял иногда галушки (клецки) или кашицу из манной крупы или же лапшу. Но все это было без соли и масла, а потому имело крайне отвратительный вкус.
В общем, Феофил употреблял весьма мало пищи. В среду же и пятницу никогда ничего не вкушал, кроме половины маленькой чашки меду, разведенного холодною водою со льдом. Это составляло его пищу в субботу и воскресенье первой седмицы Великого поста и в субботу Страстной недели. В прочие же дни этой недели он не вкушал даже и воды. Чаю старец не употреблял, а вместо него отваривал мяту, которой выпивал по захождении солнца до двух чашек, но всегда до половины, ибо другую половину сливал в горшочек и угощал странных. Черного хлеба блаженный не ел, а употреблял белый или ситный и только один мякиш, который выбирал щепотью.

Но кроме всех этих привычек и странностей, была у блаженного еще одна оригинальная черта — это любовь и сострадание к животным и птицам. От ограды Китаевской пустыни, до самого берега монастырского пруда, тянулась небольшая площадка. Увидев ее без всякого применения, Феофил призвал одного крестьянина и, оделив его деньгами, сказал:
— Привези с собою завтра соху; распаши здесь землю и посей конопель.
— Нащо вам конопли, батюшка?
— Птицы небесные будут летать и питаться.
Крестьянин так и сделал, конопля выросла, и птицы целыми стаями прилетали сюда кормиться и плодиться.
Когда же от находившейся в келии старца разной провизии и съедобных припасов завелось множество мышей, Феофил, выведенный из терпения их тайными ночными грабежами, задумал было их усмирить.
— Поймай мне начальника, — сказал он молодому клирошанину, подзывая его к себе. — Поймай, а я тебе на булочку дам.
— Как же его поймаешь, когда он в келии постоянно сидит. Попробуй, приступи, так палкою отдубасит, до самой смерти не забудешь, — с улыбкою отвечал старцу юноша, предполагая, что Феофил намекает на нелюбимого им начальника Иова.
— Да не того начальника, дурачок.
— Какого же, батюшка?
— Того, что мышей ловит. Только самого несчастного бродягу выбери, чтобы исправно послушание нес, а то заважничает, будет на печи лежать.
Вскоре кот был водворен, мыши усмирели. Но утихла мышиная свора, донимать стали тараканы и прусаки. Тогда блаженный призывает келейника и говорит:
— На, возьми денег, купи мне курочку.
Келейник пошел на село и купил взамен курочки молодого петушка. Петушок по келии похаживает, красным гребешком потряхивает, насекомых по углам поклевывает, а под утро, когда утружденный ночными молитвенными подвигами старец вздремнул, вдруг как закричит: "кукареку-у!."
— О, це не монастырской жизни, — спохватился старец и принялся тормошить своего келейника Ивана. — Уноси его отсюда! Уноси! Чтоб и духу петушиного тут не было!
— Куда ж я его понесу, — отвечает спросонья келейник.
— Неси к послушнику Никифору; отдай ему от меня.
Келейник беспрекословно повинуется и уносит петушка к Никифору.
Послушник Никифор до поступления своего в монастырь был крепостным и состоял лакеем у своего барина. Склонный к иноческой жизни он попросил у помещика отпускную и, пришед в Киев, поступил в число братии Китаевской пустыни. Там он живет третий год, но нечистые помыслы смущают его выйти из монастыря. Получив от келейника петушка, Никифор стоит и думает: "Зачем это старец петушка прислал? Кажись, мясной пищи не употребляю, обличать, стало быть, не в чем." Но по смирению принимает петушка в келию.

Итак, петушок удален, взамен его появилась у старца курочка. По истечении месяца приходит послушник Никифор к старцу за советом. Блаженный, ни слова не говоря, отдает ему и курочку.
— Помилуйте! На что это батюшка? Мне и с петушком деваться некуда.
— Бери, бери, кажу. Это тоби до пары.
Прошло несколько дней. Вдруг Никифор случайно знакомится с одною красивою девушкой и, увлекаемый блудною страстью, уходит тайно из монастыря и вскоре женится на ней. Вот только тогда понял он, что означал петушок и для чего ему была дана курочка "до пары."

Не имея возможности по причине далекого расстояния часто посещать Лавру и бывать в городе, старец обзавелся черной масти бычком, на котором и ездил во святую обитель, и заезжал через город в Братский монастырь. Но прежде чем говорить об этом бычке, надо вам рассказать, откуда он появился.
Когда блаженного приехал навестить Иван Катков (тот самый мясник из Подола, который доставлял ему в Братском монастыре лошадку), то поисповедавшись и рассказывая старцу о своих делах, упомянул и о приобретенном им молодом бычке весьма строптивого нрава.

— Купил я, батюшка, бычка. Думал для себя оставить, да не знаю, что с ним и делать: одурел, скотина, совсем — на всех с рогами лезет. Хочу зарезать, да жалко.
— А ты мне его подари.
— Вам? Помилуй Бог, да к нему и приступить нельзя! Сколько людей уже искалечил.
— Ничего. Мы его смирению научим.
— Да как же я того.
— Очень просто. Подойди к нему и скажи: "Эй, бычок! отныне ты не мой, а отца Феофила. Собирайся в гости к нему."

Мясник так и сделал. Подошел по возвращении домой к бычку, повторил сказанные старцем слова и, доселе фыркавший и озверявшийся бычок, сделался кроток, как ягненок: смиренно стал ласкаться и лизать хозяину руки. Тогда работник накинул ему на рога веревку, и к вечеру бычок был водворен в Китаев к отцу Феофилу.

Получив бычка, блаженный смастерил себе небольшую, удобную телегу, сзади которой устроил на обручах небольшую, крытую парусиной будочку и стал путешествовать на "бойкуне" по городу. При этом старец никогда не садился спереди, а всегда сзади, спиной к быку и, укрепивши на возу маленький аналойчик, опускался на колена и читал дорогою псалтирь. Но вот что удивительно. Бычок не имел никакой упряжи, ни вожжей, одно только ярмо и, точно мысленно предугадывая намерение своего хозяина без всяких с его стороны возгласов и понуканий, доставлял старца именно туда, куда ему была надобность: либо на Подол, в Братский монастырь, либо во святую Лавру. И такой, говорят, умница был, ни за что на камень не наедет, а увидит бугорок, рытвину или канаву, непременно стороной обминет, чтобы угодника не потрясти.

Но не будем удивляться тому, что неразумная тварь так повиновалась ему без кнута, и доселе свирепый зверь сделался ручным и стал кроток пред ним, как овца. Ведь отчего дикие звери стали ныне свирепы на земле? От жестокости людских нравов. Вспомните жизнь наших прародителей в раю. Все одушевленные твари видели в лице их светлый образ Божий, и самые лютыё звери, ощущая дивное благоухание сего образа, смиренно склоняли главу пред Адамом. Согрешил человек, не послушался заповеди Божией, тотчас помрачился в нем и образ Божий, и неразумные твари перестали узнавать и повиноваться ему. Благоухание образа Божия заменилось зловонием страстей, и сам человек уподобился никому иному, как скотам несмышленым. Его непослушание Богу наказано непослушанием ему тварей земных, и сам человек стал страшиться уже тех зверей, которые некогда были покорены под ноги его. Но святые Божии своим послушанием заповедям Божиим восстановили в себе образ Божий и, восприняв на себя дары благодати Господней, просияли первобытною чистотою и светлостью. Поэтому и звери лютые, вновь ощущая в человеке благоухание первобытной чистоты, становятся послушными им, как кроткие агнцы. Доказательства тому, известные из жизни многих святых, могут быть подтверждены и вышеприведенным примером. Ибо чего только не сделает любовь и добродетель! Но вернемся к нашему рассказу.

В городе все жители знали блаженного старца. Чуть, бывало, на одной из главных улиц покажется, купцы из лавок так и бегут: "Феофил едет! Феофил." И каждый спешит что-нибудь в телегу ему бросить: кто кусок ситцу, кто булку, кто носовой платок или моток ниток. И при этом замечали, что тот, кто старался уделить старцу что-нибудь из своего товару, непременно во весь день большие в торговле барыши получал. Но старец ничего с собою не брал, а все то, что лежало в телеге, раздавал по пути встречным беднякам. А таковых немало было: целою толпой они за блаженным сзади бежали.
Рассказывают множество курьезов, с которыми сопровождались иногда эти путешествия. Так, например, сознавая нелюбовь к себе митрополита Филарета, доверявшего разным доносам и клевете на блаженного старца, Феофил еще более старался досадить маститому архипастырю своими юродствами. Х Однажды летом, когда Владыка проводил время в Голосееве на даче, Феофил приехал туда на быке и, не останавливаясь возле митрополичьего дома, пробрался с телегою незаметно в сад. Находившийся там садовник пришел в изумление:
— Бог с вами, отец Феофил! Куда вы?!
Блаженный, не обращая на вопрос ни малейшего внимания, взамен того, чтобы возвратиться назад, повернул бычка вправо и направил его по дорожке, которая находилась под самыми окнами митрополичьей дачи и была засажена с двух сторон виноградными кустами. Дорожка это была настолько узка, что не только проехать, даже пройти по ней едва было возможно.

Садовник пришел в неописуемый ужас: ему грозило увольнение. Как раз на беду увидал Феофила и сам Владыка и, разгневанный его поступком, вышел на крыльцо.

— Это что за безобразие? Кто смел пустить в сад Феофила? Зачем он приехал сюда? Уберите его сейчас! Он мне виноград поломает.
Блаженный, который проехал аллею почти в самый конец и встретился с Владыкою лицом к лицу, услышав гнев архипастыря, хладнокровно повернул бычка назад.

— Коли не угодно, так и не надо.
И взамен того, чтобы выехать из сада более широким путем, повернул бычка обратно и снова пустился в путь по той же самой аллее, между виноградных кустов, по которой проезжал раньше.
"Но не то диво (рассказывал после напуганный садовник), что старец проехал между виноградных кустов, а то диво, как ухитрился он повернуть телегу в таком узком пространстве, где и одному человеку пройти едва было возможно. Чудо! Право чудо!"

С этих пор Феофил впал в немилость. От него отобрали бычка и препроводили в экономию, присовокупив к Лаврскому стаду, а самому блаженному запретили появляться в Голосеевской пустыне, а вместе с тем и "бродяжничать." Но с того дня, как бычок был помещен в монастырское стадо, появился такой необычайный падеж скота, что Лаврский эконом потерял всякое самообладание и положительно не знал, что ему делать. Стали приглашать ветеринарных врачей, предполагая, что в стаде появилась эпидемическая болезнь, но врачи, осмотрев животных, нашли их без всяких существенных повреждений. Между тем скот продолжал падать и умирал. Тогда более глубокомысленные решили доложить об этом митрополиту Филарету. Владыка позвал эконома и поинтересовался узнать, с которого дня начался падеж скота. Эконом отвечал, что с того самого дня, как отобрали быка от Феофила и присоединили его к общему стаду. "Вот как!"— воскликнул Владыка, и приказал немедленно удалить из стойла быка. Когда это было сделано, то, к общему удивлению всех, падеж скота тотчас прекратился. Бычок же был отведен в Китаев и возвращен своему обладателю. Получив обратно своего "бойкуна," блаженный в тот же день вызолотил ему рога и преспокойно стал продолжать свои ежедневные путешествия.

Да, поистинне: Позна вол владельца своего (Ис. 1:3).
Однажды митрополит Филарет спешил по делам в Китаевскую пустынь. Рядом с ним в экипаже сидел наместник Лавры, архимандрит Лаврентий. Но надо вам сказать, что по этому пути, который ведет из Голосеева в Китаев, как раз в начале Китаёвского леса, где дорога подымается на крутую гору, тянется на целую четверть версты узкое ущелье, или же рытвина, т. е. яма, через которую каждому путешественнику и надлежало проезжать. И вот в то самое время, когда экипаж Владыки проехал чуть ли не до середины пути, наверху из-за поворота сего ущелья показался о. Феофил на своем "бойкуне." Митрополичий кучер, предполагая, что это встречный крестьянин, грозно закричал:

— Эй, ты! Свороти назад! Назад, говорю, свороти!
Митрополит, услыхав грозные оклики кучера, высунул из кареты голову и спрашивает:
— Что там такое?
Но, увидав подъезжающего к ним Феофила, сразу догадался, в чем дело.
— Иван, остановись.
Кучер остановил лошадей, и Владыка с о. наместником вылезли из кареты. Феофил сидел на возу и, облокотившись на перила телеги, притворился спящим.
— Феофил, вставай! Несчастие случилось! — громко сказал митрополит Филарет и принялся будить блаженного.
— Что такое? А! Это вы, Владыка святой?
— Я, я. Чего ты дремлешь, проказник? Посмотри, какой беды нам наделал.
А беда действительно случилась большая: встреча произошла на самом узком месте, так что ни бычка, ни кареты повернуть было нельзя.
— Ну? Что мы теперь будем делать?
— А что-нибудь будем делать, — спокойно отвечал Феофил.
Пришлось распрягать бычка. Распрягли. Владыка погнал его палкою вверх, т. е. назад, на гору, а отец наместник с о. Феофилом повезли за ним телегу. Кучер в этом "подвиге" не участвовал: он удерживал разгоряченных ездою лошадей. После некоторых усилий путь был освобожден, и архипастырь свободно мог продолжать езду. Усаживаясь в карету, Владыка был в хорошем расположений духа и на прощанье громко смеялся:
— Посмотри, проказник, сколько ты из нас, постников, телесного пару выкатил, — говорил он, обтирая со лба крупные капли пота.
Вскоре после этого дорогу расширили. Но расширили ее на такое незначительное пространство, что снова стали появляться подобные казусы. Так, напр., в другой раз, когда блаженный опять встретился с Владыкою на том же самом месте, ему, хотя и возможно было теперь повернуться назад, однако он воспротивился и как бы умышленно стал задерживать проезд высокого ездока. Поднялся с кучером спор. О. Феофил стал доказывать, что у него только один бычок, а у Владыки целая четверка и что ему трудно будет наверстать потерянное время, кучер же настаивал на своем и требовал от старца очистить дорогу.
— Феофил прав, — сказал наблюдавший эту картинку Владыка. — Нам следовало бы ему уступить. Но поелику невозможно повернуться здесь четвериком, то поверни-ка уж ты, Феофил, со своим бычком.
Но блаженный упрямился и не хотел исполнить приказания. Архипастырь же стал волноваться и досадовать.
— Ну, что же ты? Кончишь меня из терпения выводить?
— Нет, не кончу. Потому что вам, а не мне поворачивать назад надо.
— Как так?!
— Да так.
В этот самый момент подъезжает к Владыке верховой из Лавры и докладывает ему, что с лесов Софийской соборной колокольни, которую в то время перестраивали, свалился на землю чернорабочий мастеровой и убился на смерть. "Долго висел он на воздухе, ухватившись руками за перила, но не выдержал и грохнулся с высоты на землю," — так закончил посланец свою печальную повесть и стал просить у Владыки от имени Лаврских властей немедленного распоряжения.

Расстроенный архипастырь не сказал на это ни слова, а только перекрестился и отдал кучеру приказание выехать на гору, чтобы оттуда, поворотив лошадей, отправиться назад в Лавру. Феофила здесь не было. При первых словах верхового он незаметно скрылся назад, считая свою миссию законченной.

В третий раз, когда блаженный возвращался из города в Китаев, нагоняет его сзади митрополичий экипаж и, поравнявшись с ним на Демиевском мостике, Владыка говорит:
— Феофил! Ты откуда это, куда?
— Куда заведет Бог, да нужда. Только беда, — бычок перестал меня слушать, хочу наложить епитимию и заказал длинный кнут.
— И что за охота тебе черепашьим шагом на нем ездить?
— Тише едешь, дальше в Царство небесное попадешь.
— Садись ко мне в экипаж. Быстрее сокола довезу.
— Спаси Господи. Не хочу. Все равно быстрее вашего, доеду.
Как предсказал, так и случилось. От быстрой езды, в экипаже Владыки соскочило колесо, и пока кучер провозился над исправлением, прошел целый час. Феофил был в это время в Китаеве и, встречая Владыку около св. ворот, низко поклонился ему и говорит:
— Здравия желаю, Владыко святый. Я давно уже вас здесь жду.
— Твоя правда, Феофил, — отвечал на это митрополит Филарет. — Рогатый бычок перегнал мою сытую четверку. Придется и самому на будущее время таким манером путешествовать.

Многим памятен этот бычок, стоявший обыкновенно не на привязи, а свободно разгуливавший у старца по задворку. Говорят, — он обладал почти сверхъестественным инстинктом и безошибочно мог угадывать характер приходивших к старцу за благословением людей, почему одних встречал недружелюбно и воинственно, с другими же обходился ласково, свободно и беспрепятственно пропуская их в келию старца.

Но помимо любви и сострадания к животным и птицам, были у старца Феофила и другие обычаи и привычки. Во-первых, он крайне не любил курильщиков табаку, да и сам не мог выносить табачного дыма.
— Вишь, "чертова зелья" нанюхались, — строго укорял он своих накурившихся посетителей. — Пришли сюда в обитель табачную заразу распространять. Чего доброго завтра и ко св. Тайнам Христовым с табачищем на языке приступите? Уходите от меня прочь! Нет вам моего благословения.
Шел однажды Феофил по аллее монастырского двора с кем-то из преданных ему боголюбивых горожан и нес в горшке тертую редьку с квасом. Навстречу ему попался редактор — издатель журнала "Домашняя беседа" Виктор Игнатьевич Аскоченский. На этот раз он курил сигару и, втянув в себя табачный дым, пахнул им прямо на кушанье Феофила. Блаженный ничего на это не сказал и только пальцем брызнул на него из горшочка. Возвратившись домой, Аскоченский сел обедать, но поданное блюдо оказалось пропитано запахом ...редьки. Ничего не подозревая необыкновенного, Аскоченский выплеснул из тарелки содержимое и попросил переменить блюдо. Подали, — но опять тот же запах. В раздражении, Аскоченский накинулся на кухарку и домашних, но никто не мог объяснить ему, от чего происходит запах. Подали второе блюдо, и повторилось то же самое. Подали третье, — опять непонятный запах редьки. Вышедши из терпения, Аскоченский отправился к знакомым, но те, приветствуя его, замечают ему, что от него сильно пахнет редькой. Он попросил знакомых дать ему что-нибудь поесть, досадуя при этом на неряшливое приготовление домашнего обеда, но каково же было его удивление, когда и у знакомых кушанье было пропитано запахом редьки. Тогда он идет в булочную, покупает там печенье, возвращается домой и начинает пить чай. Но и чай, и купленное печенье оказываются пропитанными тем же запахом тертой редьки. Проходит день, два, три. Аскоченский доходит до отчаяния, так как все встречающиеся с ним знакомые лица замечают о неприятном от него запахе редьки. Долго доискивался Аскоченский причины этого странного явления и, наконец, вспомнил свою встречу со старцем Феофилом. Сознавая неприличие совершенного им тогда поступка, он отправился к блаженному в Китаев, испросил у него прощение, и с тех пор неприятный запах редьки совершенно исчез.

В другой раз было дело так:
— Приехал однажды из Москвы богатый купец со своею семьей и остановился у нас во Флоровском монастыре, — рассказывала старица монахиня Магдалина. — Услыхав наши рассказы про старца Феофила, купец возгорелся желанием непременно побывать у него и стал упрашивать меня быть ему и семье его спутницей, так как дорога в Китаевскую пустынь была купцу незнакома. Я согласилась, и мы все отправились. Проезжая по Голосеевскому лесу, захотелось купцу покурить. Пошарил в кармане, спичек — нет. Что делать? Увидал, на счастье, что недалеко от дороги люди сидят и в таганке кашу варят. Подошел к ним и стал закуривать. Но и едва только дотронулся до огня, таганок возьми и перевернись к верху дном. Каша вылилась, и огонь потух. "Что за притча? — думает купец. — Кажись, и пальцем не дотрагивался, а кашу перевернул." Поехали дальше. Увидал купец снова, что незнакомые люди в таганке кашицу варят, побежал и к этим огня себе добывать. Но только что нагнулся, чтобы прикурить, таганок и тут перекинулся. Бежит купец и смеется: "Вот, говорит, случай! Уж не наваждение ли это?" — "Нет, — говорю я ему, — это отец Феофил вам так устраивает. До страсти не любит тех, которые табак курят." Приехали мы, наконец, в Китаев, явились к старцу Феофилу, а он встречает нас, да прямо к купцу: "Ты что это, касатик, покурить захотел? Ради прихоти своей голодных без каши оставил?" И вынес ему из келии большую луковицу. "На, — говорит, — луком закуси, а то всю обитель табаком опоганил." Вот такой-то прозорливец он был!

Но кроме этих вышеперечисленных правил и привычек блаженного, было замечательно еще то, что старец Феофил никогда не плевал на землю и другим не советовал делать этого. В особенности он негодовал на тех, которые плевали в храме Божием на церковный пол.
— Зачем плюешь в церкви? — так говаривал он всем, кто так делал. — Здесь невидимо присутствует Бог, и люди коленопреклоняются Ему для, молитвы. Зачем плюешь на землю? Ведь ты сам земля и пепел, как же смеешь плевать на мать свою? Не она ли примет тебя в недра свои после смерти? Не она ли будет хранить твое тело до общего воскресения?

 
Люди, обижавшие старца, почитатели и докучатели. Многознаменательные притчи. Прозорливость.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся, (Матф. 5:6).
"Войну и смерть, раздоры, скорбь, невзгоды,
Повсюду сеет зло и за труды
Любуется на молодые "всходы"
Мечтая, с гордостью, пожать "плоды."
Но и добра не дремлет мощь святая:
И "плевелы," насеянные злом,
На "поле" жизни с корнем вырывая,
Засеевает вновь своим "зерном."
Редким из людей удавалось подойти к старцу Феофилу за благословением: целые сутки проводил он в лесу на молитве и только к вечерне возвращался в пустыню, домой, чтобы поспеть к началу Богослужения. Но если и удавалось кому подойти, то старец осенял его благословением на ходу, как бы с некоторою поспешностью. В общем же, блаженный крайне не любил, чтобы на него обращали большое внимание, или отвлекали от молитвы. А потому, заметив, что его поджидают на дороге богомольцы, сворачивал куда-нибудь в сторону, в кусты, а если это было в самой обители, то взлезал наверх большого растущего возле гостиницы дуба, на ветвях которого были положены четыре доски, или же прятался в монастырский сад и там становился в глубоко вырытую яму. Заведовал этим садом "ученый садовник" Иоаким Панфилыч, из послушников Лавры, знаток своего дела и любимец митрополита Филарета. Раздражаясь тем, что блаженный скрывался в сад без его позволения, а поклонники, разыскивая его, заходили туда и топтали траву, Панфилыч не раз принимался бранить старца различными словами и, наконец, раздраженный его постоянным незлобием, вышел однажды из терпения и ударил Феофила по лицу. Блаженный не смутился этим; но как бы отвечая благодарностью, поклонился обидчику до земли.
— Суди, Господи, обидящие мя, побори борющие мя, — тихо прошептал он и громко добавил: — Смотри, Иоаким, не мечтай, что тебя митрополит любит. Монахом все равно не будешь.

Вскоре Иоакима действительно постигло отмщение: его перевели в Лавру, на Дальние пещеры, а оттуда за какой-то содеянный им поступок вскоре совсем уволили из монастыря.
В особенности не любил Феофил встречаться с особами интеллигентными и выходившими из ряда простых людей, а пуще всего — с так называемыми "каретниками," т. е. с особами, приезжавшими в каретах, иногда только для того, чтобы посмотреть на Феофила, как на чудака.
— Чего вам нужно от меня, смердящего? — говорил он неотступным своим почитателям. — Чего вы ищете от меня, убогого, немощного старца и великого грешника?
— Ласкового слова, батюшка. Совета, наставления, утешения. — отвечали обыкновенно посетители.
— Идите к схимнику Парфению. Он вас наставит и научит, а мне нечего вам сказать. Обращайтесь с чистою верою к Пресвятой Богородице и Угодникам Печерским, — они вам все дадут что нужно, а у меня ничего нет.
При этом старец иногда отталкивал от себя тех, которые стояли поближе, и уходил от них шибче обыкновенного. Да и в самом деле, какие ответы мог давать старец на чисто житейские вопросы таких странных господ? Одни спрашивали его совета о благополучном исходе своего тяжебного дела, в котором должен был пострадать бедняк, другие старались узнать, получит ли сын их видное место при известной особе; третьи советовались о женитьбе сына на богатой невесте, четвертые — о выдаче дочерей за знатных женихов, пятые просили помолиться о получении ими большой награды, ордена или усиленной пенсии. А о едином на потребу, о том, что необходимо человеку для спасения его души, никто и не думал советоваться. Поэтому и блаженный, чтобы устранить подобные бесполезные приемы, и заранее отделаться от нежеланных, докучливых гостей, избрал для сего весьма оригинальное средство: намазывал порог своей келии дегтем или смолой, и тем самым весьма часто избавлялся от пустословия таких непрошенных гостей.

Но если являлся к нему человек, действительно, простой, богобоязненный и жаждавший полезного слова, такого старец охотно принимал к себе, хотя также не длил своих речей, а отпускал с резким укором, разоблачавшим просителю его тайные прегрешения.

"Странно было смотреть, — рассказывали очевидцы, — как исповедовал блаженный приходящих к нему людей. Он не выпытывал грехов, как обыкновенно делают духовники, а, положив преподобнические руки на главу кающегося и взирая очами на небо, сам перечислял за него все тайные и явные прегрешения. Тут уж, как говорится, не только слезы умиления у грешника потекут, но даже волосы от страха и стыда дыбом станут."
Жил в г. Василькове барышник. Целый век свой прожил он развратно, бесчестно, неправдою и темными делами накопил себе состояние, но под старость, почуяв угрызение совести, решил принести Господу покаяние. Наслышавшись от людей про великого подвижника иеросхимонаха Феофила, он отправился в Киев в надежде побывать и у него. Прозорливый старец, предугадывая прибытие жаждущего спасения души грешника, решил предварить его приезд встречей. Для сего он отправился в лес и целые сутки поджидал купца на дороге, где находился Красный Трактир. Вскоре показался экипаж и важно восседавший на нем купец, заметив идущего навстречу монаха, подошел к нему с вопросом:
— Здравствуйте, батюшка.
— Здравствуйте, господин купец.
— До пустыни далеко ли отсюда?
— А вам до какой?
— До Китаевской.
— До Бога высоко, до Царя далеко, а до пустыни ближе всего. Вы по какому же делу? Богу помолиться?
— Вроде как бы так. А пуще всего схимника повидать охота. Феофилом его звать. Не можете ли сообщить, где проживают они?
— Зачем он понадобился вам?
— Да говорят, будто прозорливый, святой.
— Кто? Феофил??
— Да, иеросхимонах.
— Какое там святой! Поверили бабьему вздору.
— Да как же так, все говорят...
— Ну, что вы?! Да это такой сквернодеец, такой блудник, на целом свете этакого мерзавца не сыщешь. Он чужих жен насиловал, девушек растлевал, лошадей у соседей по ночам воровал, беднякам деньги под большие проценты давал, скольких сирот по миру без белья выпустил, сколько людей темными делами да обманами разорил! На чужом добре себе брюхо отрастил, а теперь к Богу приступить захотелось, к старцу Феофилу с кучею смертных грехов на краденой лошади прикатил! Ну, кайся, кайся. Молись Богу. Господь милосерд. Он не хочет смерти грешника, но еже обратиться и живу быти ему.
Но изумленный барышник, почуяв сердцем, с кем имеет дело, уже валялся у ног старца и обливал их слезами раскаяния.

— Простите меня, батюшка. Разрешите меня окаянного. Душегубец я, мошенник, злодей.
— Бог простит. Бог простит. Иди к угодникам Божиим. Поклонись им. Помолись им. Они загладят. Они все простят. Твой отец был праведник. За его молитвы Бог помилует и тебя.
— Нет, он не помилует меня. Уж слишком прогневил я Его бесконечную благость.
— Простит, простит. Только не засоряй снова падением и нерадением благодатных источников в душе, очищенных ныне покаянием. Не прекращай молитв, не давай воли чувствам, храни пощение, любовь и поддерживай страх Божий. Иди!

Купец немедленно сел в экипаж и отправился в Лавру, и долгое время всем инокам на пещерах об этом обличении рассказывал.
В другой раз встречает блаженный в Китаевском лесу проезжего помещика и говорит ему:
— Куда вы?
— Домой, батюшка!
— А с Богом расплатился? (Т. е. принес ли жертву Богу находясь, проездом, в обители? Загладил ли молитвословием свои грехи?)
Помещик недоумевает и едет вперед без ответа.
— Не расплатился? — произносит ему в след старец. — Так помни: сюда ты хорошо приехал, а домой здоров не вернешься.
И что же? На обратном пути как раз возле городской заставы лошади помещика понесли, перевернули экипаж, а сам хозяин ударился о камень и разбился на смерть.
А вот и другой случай:
Жительствовавшая близ г. Керчи, на Тамани, вдова-полковница Александра Соколова была со своею сестрою в Китаеве и просила у блаженного Феофила благословения.
— Поучай ее, глупую, — обратился старец к сестре ее, указывая на Соколову, — поучай лучше, а то она до самой смерти будет на конях ездить.
Но Соколова не придала этим словам никакого значения. Вернувшись домой в имение, она велела запрячь коляску и отправилась в Керчь по делам. Лошади по дороге чего-то испугались, понесли, выбросили полковницу из экипажа, крепко ударили ее об землю, и Соколова в тот же день скончалась.
А то было дело вот еще как. Пришел однажды старец Феофил в Великую Лаврскую церковь и, примостившись в одну из расположенных по стенам церкви форм, начал молиться. З Затем, желая во время чтения кафизм поклониться гробам почивающих в церкви угодников, оставил свою псалтирь на том же месте где стоял, а сам отправился ко гробу преп. Феодосия. Это подметили клирошане, и помощник уставщика, желая подшутить над старцем, спрятал принадлежавшую ему псалтирь к себе в карман. Блаженный, возвращаясь на место и уже издали провидя злую шутку помощника уставщика, даже и не заглянул в ту форму, в которой оставил псалтирь, а с угрозою обращаясь к виновнику преступления, сурово ему сказал:
— Эх, старче, старче. Тебе завтра помирать надо, а ты сегодня злыми шутками поиграть захотел. Горе тебе!
Предсказание это сбылось во всей точности: на следующее утро упомянутый инок скоропостижно скончался.

У старца Феофила в смысле благотворительности было такое правило. Увидит оборванного бедняка, сейчас к себе позовет, клецками его накормит, новенькую рубашечку даст. А если бедняк совсем износился, то поснимает с него истрепанные лохмотья, да в печке их сожжет, а взамен того с ног до головы в новое платье его приоденет. Для этого у него целый запас разного добра, от благотворителей присланного, хранился. Пришел к нему однажды мастеровой Лаврского кирпичного завода Иван Большаков. Получив от Лавры месячную плату за труды, он по слабости человеческой пропил ее всю до копейки и, износившись донельзя, явился к блаженному за подаянием.
— Зачем тебе милостыня? — говорит ему старец. — Все равно пропьешь. А вот, изволь, новую рубаху. Сегодня тебе помирать придется, так неприлично будет с лохмотьями в гробу лежать.

Иван Большаков получил новую рубаху и думает: "Жди себе, когда я помру-то. Вот махну сейчас в трактирное заведение, продам рубашонку, да выпью за здоровье твое хорошенько."

Как сказал, так и сделал. Напился пьян, пришел вечером на кирпичный завод: пляшет, песни поет, хохочет. Потом о блаженном вспомнил. Стал о рубахе и смерти рассказывать. В конце концов, попросился на заводе переночевать. Пустили. Залез мастеровой на верхние полати, под самую крышу, и заснул. Вдруг, ночью, стук. Засветили огонь, смотрят: Иван Большаков на полу лежит, лицо все в крови, а сам и не дышит. Пощупали сердце, — не бьется. На смерть разбился, бедняга. Что делать? Обрядили на другой день мертвеца, кто во что мог, отпели по-христиански, да и на кладбище отвезли. И долго после того о рубахе и предречении старца Феофила вспоминали.
Дворянка Мария Козьминишна Шепелева, часто бывая в Китаевской пустыни со своим 4-летним сыном А., всегда заходила к старцу Феофилу для принятия благословения. Блаженный очень любил ее и каждый раз, встречая ее на монастырском дворе и указывая глазами на ее малолетнего сына, говорил: "Ага! монашенок идет, монашенок!" А то призвал однажды мальчика к себе в келию и дал ему груду пряников: "Держи руки! Ешь пряники!" Мальчик принялся уписывать лакомства "за обе щеки," а старец только подбадривал его: "Ешь, ешь," — поощрял он малютку. — "Вырастешь, не пряники, а Христа принимать будешь." Предсказание старца сбылось: мальчик подрос, был отдан на обучение в Лаврскую типографию, затем определился послушником и потом состоял в Лавре всеми почитаемым духовником — иеромонахом А-ем7.

Главный подрядчик по постройке Киево-Владимирского собора Кондрат Козьмич Ховалкин, желая остаток дней своей жизни провести в тишине и спокойствии, начал строить в Киеве для себя дом, но его внезапно постигло горе: скончалась родная, любимая дочь — единственная отрада и утешение его одинокой жизни. С прискорбием в сердце Ховалкин отправился к старцу Феофилу за утешением.
— Чего скорбишь? — отвечал ему на это блаженный. — Сиди в келии, да молитву Иисусову твори: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного." — Все пройдет.
— Едва ли пройдет, батюшка. В лице умершей погиб для меня свет моей жизни.
— Свет твоей жизни — Незаходимое Солнце Иисус Христос. Купи себе на мантию, — скоро монахом будешь. Вот что.

Через несколько лет Кондрат Козьмич, действительно, поступил в число братии Голосеевской пустыни на послушание, выстроил там монастырскую гостиницу и начал подвиг спасения. Вскоре он ослеп, был пострижен в монашество с именем Эразма и, прожив несколько лет уединенно в келейке возле церкви, 15 августа 1880 года скончался (Погребен в ограде Голосеевской пустыни в нескольких шагах от могилы подвижника старца Парфения).

Мещанин гор. Киева Ферапонт Добровольский возымел большое желание поступить в Лавру на послушание. Три дня ходил он с матерью своею к старцу Феофилу за благословением, но блаженный все уклонялся от разговоров, посылая его то на гостиницу, то в церковь. На третий день, когда Ферапонт с матерью изрядно проголодались, и конца их путешествию не предвиделось, юноша обратился за помощью к келейнику Ивану. Тот сжалился над ними и отправил Ферапонта в келию к старцу.
— Ты чего лезешь? — гневно вопросил старец юношу. — Разве я святой?
Через минуту он выслал через Ивана кусочек булочки и моченой капусты с приказанием отдать все это Ферапонту с матерью, ибо они "проголодались." Юноша поделился присланным с матерью и, отведав "угощения," тотчас почувствовал, что голод его пропал. Через полчаса старец снова вышел из келии, и Ферапонт, увидав его, упал ему в ноги.
— Благословите в Лавру, батюшка!
— Какое тебе благословение?! Иеромонахом все равно не будешь. Впрочем, иди. Только живи хорошо: в среду и пятницу рыбы не ешь и утрени не оставляй.

Ферапонт Добровольский был принят в Лавру и пострижен в монашество с именем Спиридона. 51 год жил он во святой обители в звании простого монаха и, свято исполняя завещание старца, не пропустил за все время ни одной заутрени.

Житель гор. Керчи Андрей Гапченко, по профессии мореходец, приехал в 1851 году в Киев на богомолье. С ним была жена его Евдокия Трифонова с сестрою Варварой Голубевою и малолетняя дочь. Прожив несколько дней в Киеве и осмотрев достопримечательности, паломники отправились в Китаев к старцу Феофилу.
Блаженный вышел к ним из келии и, прямо обращаясь к жене Гапченко, спрашивает:
— Ты живешь у моря?
— У моря, батюшка.
— А глубокий у вас лиман?
— Не знаю, батюшка. Не мерила, — с изумлением отвечала Евдокия Трифонова и испуганно переглянулась с родными.
— Покупай в среду и в пятницу ладан и свечи, да в церковь ради спасения души жертвуй, а то торговлею занялась, все только рыбу продаешь.
С этими словами благословил всех и ушел.
Паломники возвратились назад, побывали на поклонении в Почаеве, затем снова приехали в Киев и, оставив дочь во Флоровском монастыре на попечении монахини Ангелины, отправились в Керчь одни.
Прошло несколько времени. Летом, 28 июня, накануне праздника св. ап. Петра и Павла Андрею Гапченко экстренно понадобилось выехать из дому по торговым делам. Чувствуя недомогание здоровья, он остался дома, на Митродате, а вместо себя послал свою жену. Пароходы на тот случай были все переполнены, и молодой женщине пришлось отправляться на баркасе, нагруженном известью. Взяв с собою однолетнюю дочь Параскеву, Евдокия Трифонова отправилась в путь. Вскоре баркас распустил паруса и выехал в открытое море. Вдруг, ночью, отчаянный крик:
— Спасайтесь, — тонем!!
Оказалось, что на дне баркаса образовалась большая течь, и судно стало погружаться ко дну. Многие в ужасе пробросались в море, другие попрыгали в спасательную лодку, прочие же остались на произвол судьбы. Евдокия Трифонова не потерялась и с горячею мольбой обратилась к Богу о помощи. Прошло полчаса. Судно погружалось все глубже и глубже. Вот и палуба судна сплошь залита водой, вот и ноги Евдокии по колена в воде, а неумолимая смерть все ближе и ближе.
— Господи, благослови!
С этими словами Евдокия перекрестилась, привязала малютку к себе на спину и отважно пустилась вплавь. С отчаянием во взоре борется молодая женщина с течением воды, с удесятерившеюся силою рассекают ее руки быстрые волны глубокого моря, а кругом мрак, сплошная вода и ниоткуда не видно ни помощи, ни спасения. Вот руки ее начинают коченеть, и Евдокия выбивается из сил. Опрокинувшись на спину, она перекладывает младенца себе на грудь и, придерживая его зубами, плывет все дальше и дальше, не зная куда. А берег — далеко, далеко. И чудится ей родная семья, с тревогой ожидающая ее возвращения. "Прощайте милые, прощайте!" Силы ея слабеют, руки уже не двигаются, она чувствует, что опускается куда-то в прохладу, вглубь, и очи ея покрывает ужасный мрак.


Долго искал удрученный горем Андрей свою утопленницу-жену, и Бог сжалился над ним: на третий день волны выбросили ее труп на берег около Тамани. С отпечатком застывшего ужаса на лице безмолвно лежала на берегу злосчастная спутница его жизни и в закоченевших руках держала свою мертвую малютку-дочь, судорожно прижимая ее к материнской груди. Похоронив покойницу-жену близ того же места, где она была выброшена на берег, Андрей Гапченко отправился в Киево-Печерскую Лавру и там постригся в монашество с именем Малахии. Скончался он 82 лет от роду.
Выходя куда-либо из дому, блаженный Феофил келии своей никогда не запирал. Не делал этого даже и тогда, если посылал своих келейников в город. Ибо, несмотря на его отсутствие, возле келии всегда толпился народ. В особенности много было женщин. От них, как говорится, положительно отбою не было. Даже не побывав в церкви, они стремились прежде к нему и, завидя блаженного издали, бежали за ним толпою, выжидая под окном его появления. Старец принимал всех зачастую в одном исподнем полугрубо белье, и когда отворял дверь, то каждая из женщин наперерыв старалась принести ему что-либо в дар: одна совала кувшин с молоком, другая — сыр, масло, яйца, третья — бутылку с квасом, пироги и проч. И, Боже мой, какой происходил тогда отчаянный торг! Каждая стремилась передать ему в руки свое добро, каждая желала обратить на себя его внимание.

В благодарность за приношения и старец Феофил поручал им какие-либо услуги: кому принести воду и дров, кому выбелить печку или прополоть грядки. Бывали среди них и напыщенные барыни или так называемые тогда "пущеницы"8. С такими блаженный тоже не церемонился: заставлял их выносить помои и мусор, месить тесто и чистить картофель.

Приехала к нему однажды замужняя барыня. Как раз перед келией старца стояла густая толпа. Не желая возвращаться домой не повидав блаженного, барыня протиснулась сквозь толпу вперед и стала взывать:
— Батюшка, благословите! Батюшка, благословите!
— И ты ко мне за благословением приехала?
— К вам батюшка, к вам. Желаю побеседовать с вами.
— Хорошо, сейчас.
Старец пошел в келию и вынес оттуда большую миску щей.
— Держи приполу. Бог благословит.
И вылил щи в приподнятый подол. Барыня ужаснулась: на ней было новое, шелковое платье! Но блаженный не дал ей заговорить и перебил ее гневные мысли:
— Мужу ежедневно изменяешь. А ко мне в шелковом платье за благословением приехала? Я тебе задам молодых людей красотой соблазнять! Я тебе задам!
А то приехала к блаженному одна важная помещица. Окруженная целою свитою дворовых людей остановилась она в экипаже как раз пред жилищем блаженного и с улыбкою стала рассматривать во все стороны в лорнет.
— Скажите, пожалуйста, а где здесь живет Феофил? — надменно спросила она вышедшего к ней келейника.
— А вот он. На огороде грядки копает. Самолюбивая барыня оглянулась назад и, заметив блаженного на огороде, который стоял там в одном исподнем белье и лопатою перекапывал грядки, с презрением плюнула в сторону.
— Фи, какое невежество! В одной сорочке по монастырю расхаживают.
— "В одной сорочке," — передразнил ее блаженный, подходя ближе. — Эх, ты, княгиня белорукая! А ты зачем своих крепостных до последней рубахи раздела?! А ты зачем их без куска хлеба по миру пустила?! Людей губить — так и совести нет, а пред смиренным иноком и стыд явился? Покайся, гордость непомерная! Люби ближнего своего. Не то горько тебе придется, когда грешная душа твоя в наготе срамных дел пред лицом суда Божия станет.
Урок этот так ошеломил помещицу, что она со слезами раскаяния тотчас соскочила из экипажа и целый час провела у старца в келии, умоляя его о прощении и молитве.

В другой раз было дело несколько иначе. Предстала пред ним не менее той щепетильная и знатная барыня. Старца не было в обители в то время, когда эта поклонница явилась к нему за получением благословения. Он по обыкновению бродил в лесу окружающем обитель. Но вот люди, наблюдавшие с высокого порога Китаевской колокольни, увидели старца возвращающимся домой. Он шел, потупив голову, и был весь увешан грязными тряпками и полотенцами. Откуда он их взял, — один Бог ведает! Только одно из этих полотенец было замарано калом донельзя. Подойдя к поклоннице, Феофил остановился и сказал обычным малороссийским наречием.
— О, це велыка пани! Треба рукы обтерты… И обтер их загаженным полотенцем.
— На, цилуй! — сказал он, протягивая ей руку. Та, разумеется, отступила с изумлением.
— От таки твои и добродители пред Господом Богом, — заметил блаженный, — воняют, пани, воняют!
Даже известная благотворительница и глубоко верующая женщина графиня Анна Алексеевна Орлова Чесменская не всегда была любезно принимаема старцем. Приехала как-то раз графиня к отцу Феофилу по совету митрополита Филарета и стала просить у него благословения на начатие какого-то важного дела, но старец ни слова не отвечал ей, а собрав в углу комнаты кучу мелкого сору, высыпал его в подол ее платья. Орлова настолько была религиозна и так почитала блаженного старца, что со смирением уехала с этим сором домой и всю дорогу размышляла о значении сделанного старцем поступка.

В другой раз она приехала к нему накануне Успеньева дня. Старец имел обыкновение наводить в этот день в келии чистоту, так что графиня Орлова застала его за мытьем горшков и посуды. Увидев ее, блаженный видимо обрадовался:
— А, девица, приехала, девица! Кстати, очень кстати. Изволь, родимая, на Днепр сходить, парочку горшочков там мне помоешь.
И дал ей в руки самую что ни на есть загаженную посуду.
Анна Алексеевна только улыбнулась и без всяких возражений отправилась на Днепр, где, ничтоже сумняшеся, усердно принялась своими руками, украшенными драгоценными перстнями, обмывать загаженные от времени горшки. А лакей ее почтительно стоял в отдалении и диву давался, видя графиню за такою грязною и смешною работой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Однако не всем старец говорил откровенно. Со многими он объяснялся многознаменательными притчами. При этом он имел обыкновение давать посетителю какую-нибудь вещь, незначительную по себе, но пророчески намекавшую ему на участь ожидающую его. Черепок, щепка, гнилое яблоко, груша, кусок пирога, огурец, тряпка, просфора, огарок свечи, даже горсточка навоза, часто находившегося в его корзине — все это имело у старца символическое значение, близко относившееся к известной личности. Посылает он раз келейника к уставщику Лавры иеромонаху Модесту и велит отнести ему грязные портянки.
— Отдай ему, пускай вымоет, — говорит блаженный келейнику.
Через некоторое время тряпки возвращаются назад чистыми.
— Эге, не так! — замечает старец. — Неси еще, — пускай белее вымоет.
И отослал их Модесту во второй раз. Что же означали эти грязные портянки? Они означали нечистые помыслы, которые смущали в то время уставщика, и посылались ему для мытья до тех пор, пока голова инока не освежилась притоком новых, более чистых по существу, мыслей.
Иеродиакон Агапит (впоследствии игумен) был назначен записчиком Великой Лаврской церкви. Послушание это, очень хлопотливое и ответственное, было ему совсем не по духу, ибо приходилось иметь ему постоянные разговоры со многими богомольцами, посещающими Лавру, удовлетворять их любопытство и, вообще, развлекаться, что нарушало его богомысленное и сосредоточенное настроение духа. Когда напало на него однажды уныние по этому поводу, явился к нему посланный от Феофила и передал о. Агапиту св. просфору с приказанием съесть, после чего уныние его пройдет. Он просфору съел, и уныние тотчас прошло.

Пришла раз к старцу бедная вдова псаломщика. Плачет перед ним, жалуется на судьбу: родные-де отказались, помогать не хотят, а семья большая, просто хоть с голоду помирай.

Старец посмотрел на нее внимательно, отер своею рукою катившиеся по лицу вдовы слезы и, пройдя в келию, вынес оттуда большущую миску щей.
— На тебе. Изволь, утешайся. Только коли получила, смотри никому не давай. Они тебе не помогли и ты им не давай.
— Да мне и давать-то нечего, батюшка.
— Ну, ну, смотри, не давай. Все для себя спрячь.
Возвратилась вдова домой со щами и застает в деревне извещение, что после смерти ее двоюродного и бездетного брата протоиерея осталось большое состояние и что она с детьми своими, по завещанию покойного, является единственною наследницею. С этой поры вдова разбогатела, а недоброжелательная родня смотрела на нее с великою завистью.
А то приходит однажды к блаженному крестьянин со своею дочерью.
— Ты чего пришел?
— Благословите, батюшка, дочери в монастырь уйти. Она у меня такая добренькая, ласковая, да послушная. Мы, с матерью, давно обещали посвятить ее Богу. Благословите.
— Хорошо, сейчас.
Крестьянин ожидает, что будет далее. Старец выносит им стеариновую свечу и вынимает оттуда фитиль.
— На тебе.
— Это зачем, батюшка?
— Благословение дочери, благословение. Ступайте, идите.
Через полгода "добрая, ласковая, да послушная" дочь родила младенца и вопрос о девстве и монастыре, конечно, был переделан на свадьбу.
Крестьяне Саратовской губ. Иона Кириллов и Демьян N собрались на св. гору Афон. Проездом туда побывали в Киеве, поклонились его святыням и отправились к старцу Феофилу, чтобы испросить на путь благословения.
— Нельзя вам на Афон, оставайтесь здесь, — отвечал им старец. — Вас все равно не пропустят.

Молодые люди не послушались и ушли в Одессу, но в виду политических слухов о предстоящем разрыве России с Турцией, русский консул заграничных паспортов им не выдал.

Друзья возвратились обратно в Киев и были приняты в Лавру на послушание. Через неделю они навестили блаженного. Старец Феофил вынес им трехкопеечную булку и, разрезав пополам, дал каждому по ровной части.

Вскоре друзья разъединились: Демьян поступил в Саровскую обитель, а Иона остался жительствовать в Киево-Печерской Лавре.

Проживала в г. Херсоне вдова-помещица Мария Матвеевна Гензо. Несколько лет судилась она со своими деверьями из-за земельных угодий, но по своему малодушию совсем просудила дело. В будущем ей грозило разорение, нищета, позор, но, желая испытать последнее средство, Гензо подала прошение в Сенат. Услыхав от добрых людей о прозорливости старца Феофила, Гензо немедленно приехала в Киев и обратилась к блаженному за советом. Старец проживал тогда в Китаевской пустыни и, встречая посетительницу, вынес ей громадную, белую, горячую булку. Булка эта была разделена на две части, и на нижней половине ее, на сделанном в мякише углублении, было густо налито конопляное масло, которое от избытка переливалось через край и текло на пол.
— На, на, бери, не стесняйся. Это тебе от меня, за твое великое терпение.
Гензо смутилась, но булку взяла. По возвращении домой вдруг получает известие, что дело ее выиграно, и Сенат, решая в ее пользу, присудил уплатить вдове не только всю причитающуюся ей сумму, но даже судебные издержки и за ведение дела.Перенесение святых мощей прп.Феофила
Счастливая Гензо, не находя другой благодарности, прислала старцу через знакомых 50 рублей, которые тот немедленно и раздал нуждающимся беднякам.
 Игумен одного из монастырей Киевской епархии.  рассказывал о себе так: 
— В 1852 году я окончил курс Курской духовной семинарии и возымел желание постричься в монахи, для чего и отправился на поклонение в Киево-Печерскую Лавру. Услыхав, что старец Феофил не ко всем одинаково благоволит, я, прежде чем подойти к его келии, послал товарища принять благословение, а сам спрятался за дерево и наблюдал как его старец примет. Феофил принял моего товарища приветливо, благословил и сказал ему несколько ласковых слов. Ободренный таким приемом я немедленно вышел из-за дерева и, кланяясь, сложил руки для получения благословения. "Пошел прочь! — отвечал мне старец. — Я не архиерей тебя благословлять. Иди к архиерею, он тебя благословит." Признаться, я чрезвычайно опечалился, меня душили слезы, и я едва держался на ногах. Товарищ, заметив мое замешательство, взял меня за руку и повел из пустыни. Как я шел до Лавры, не помню себя. Помню только, что товарищ утешал меня, объясняя дурной прием Феофила к благополучному исходу. Да и сам я как бы сознавал, что это не обида, а испытание, которое надо было безропотно перенести, и потому крепко верил в заступление Царицы Небесной. По возвращении в Лавру, мы направились в Великую церковь, помолились там и приложились к св. мощам. Затем вышли наружу. Смотрим, у одного из подъездов стоит карета, и толпятся несколько богомольцев. "Кого ждут"?! — "Владыку. Сейчас выйдет." Действительно, минут через пять вышел митрополит, и я поспешил подойти к нему за благословением. Объяснив цель своего прибытия, я высказал желание навсегда остаться в обители, и велико же было мое удивление и радость, когда я в ту же минуту получил от старца Владыки благословение и согласие его на поступление мое в число Лаврской братии. Вскоре я был пострижен в иноческий чин, и только тогда стало мне очевидным предсказание старца Феофила: "Я не архиерей, иди к нему, он тебя благословит!"
Крестьянин П. пришел в Киев на богомолье и обратился к блаженному за советом, прося благословения на поступление в монастырь. Старец Феофил выслушал его и спрашивает:
— Ты есть хочешь?
П. утвердительно кивнул головой.
— На ж тебе, ешь.
И дал юноше супу, на дне которого плавало что-то твердое, чего П. никак не мог разжевать. Старец же весьма любопытствовал узнать, сумеет ли молодой человек справиться с находившимся на дне супа предметом, и поэтому часто выглядывал из своей келии наружу. Но, удостоверившись в том, что подвиг сей молодому человеку не по силам, вышел к нему и сказал.
— Ну, буде. Довольно. Иди в св. Михайловский монастырь и живи там.
Юноша П. в монастырь поступил, и, отличаясь кротостью, простотой и умственными способностями был даже назначен помощником келаря. Но вскоре случилась большая напасть. Келарем сего монастыря был иеромонах Михаил (из Орловских священников). Он, сильно вознегодовав на своего смиренного помощника, стал гнать его из монастыря. Со слезами на глазах собрал послушник П. свои вещи и, оставив их у кого-то на попечении, поспешил к старцу Феофилу за советом. Подошедши к дверям его келии, П. стал читать молитву:
— Молитвами св. отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.
Но старец не дал ему докончить и, отворив дверь, грозно накинулся на него.
— Ты чего это Павел пришел? Ступай сейчас домой! Ах ты, Павел! Ах ты, инок Михайловский! Ступай, ступай!
Юноша возвратился неудовлетворенный и дорогою, идучи, подумал: "Вот тебе и на! Говорят, прозорливый, а он меня Павлом зовет. Какой же я Павел, когда я — П..."

Был в то время викарием в Киеве епископ Аполлинарий — человек весьма простой и справедливый. Каждого монаха он знал по имени; каждого послушника знал в лицо. Услыхав о печальной участи, постигшей сего послушника, Владыка призвал к себе иеромонаха Михаила и строго настрого приказал ему отыскать и вернуть уволенного. Поднялась суматоха. Во все стороны были разосланы гонцы. Вдруг, к радости встревожившегося начальства, уволенный П., возвращаясь от Феофила, опять является в Михайловский монастырь. Доложили Владыке, и ни в чем неповинный П. снова был водворен на прежнее место. Но каково же было его удивление, когда вскоре после этого его постригли в мантию и нарекли ему предсказанное Феофилом имя — Павел.

Жена маклера Мария Дударева долгое время в Киев собиралась. Да по причине холерного времени (1853 г.) выполнить предприятия не могла: слишком мнительная была, боялась, как бы не заразиться. Наконец, отважилась и приехала. Будучи в Китаевской пустыни, решила побывать и у старца Феофила. И едва только подошла к дверям его келии, как навстречу ей и сам старец идет, а в руке у него маленький ящичек с крышкою, на подобие такого, в каких нынче сигары продают. Встречает ее и говорит:
— Здравствуй, здравствуй маклерша! А я тебе ящичек приготовил. Что, нравится?
— Нравится, батюшка.
— А ежели мы крышечку вот так закроем. Хорошо ли тогда будет?
— Очень хорошо, батюшка.
— Ну, так на тебе его. Да смотри, скорее домой поезжай. Слышишь? Скорее спеши. Нигде по дороге не останавливайся, а то плохо будет.
— Да я, батюшка, на богомолье в Киев приехала. Хочу повременить денька два.
— Не смей и думать об этом. Как можно скорей поезжай.
Собралась Мария в обратный путь. Приехала домой в страхе. Но только что успела с родными поздороваться, как схватят ее, бедную, корчи да рвота, посинела вся, в постель слегла. Всего только три часа от холеры промучилась и тут же Богу душу отдала.

А вот не менее того любопытный случай. Проживала в г. Туле одна странница Катерина С. Их только двое на свете было: брат Иван, да она. Зиму они дома вдвоем проводили, а весной по святым местам на богомолье отправлялись. Он — на север, она — на юг. С приближением же холодов опять на зиму домой возвращались. Так вот пришла однажды Катерина в Киев и зашла по обыкновению к старцу Феофилу. Блаженный благословил ее и вынес на память маленький, новый, обвязанный бумагою горшочек.
— На, прими. Да смотри, не развязывай, покуда домой не придешь.
Ушла Катерина и дорогою радуется: "Видно что-то хорошее старец предвещает, что коровьего масла в горшочек положил." Да проходя лесом, не выдержала: "Давай, — думает — открою. Подивлюсь, что лежит." Остановилась Катерина в лесу, развязала горшочек, смотрит — лежит на дне дохлый воробей.
— Ах ты, шутник этакий! Вишь, что старик выдумал? Дохлого воробья положил.
И тут же, с досады, плюнула, а горшок с воробьем об дерево раздробила.
Прошел целый месяц. Возвращается Катерина с богомолья домой.
— Что, братейника моего не было еще?
— Нет, не было, — отвечают соседи, — а только пакет на ваше имя тут есть.
— Вот тебе и на! А ну-ка, прочитайте, что пишут такое.
Оказалось, ничто иное, как извещение о том, что на брата ее Ивана напали по дороге злые люди, ограбили его и по своей жестокости убили молодца на смерть.

Поняла тогда Катерина, что означал мертвый воробей, и залилась, бедная, горючими слезами.

Жил в Киеве скотопромышленник А. Д-ов, человек состоятельный, богатый. Жена его была женщина кроткая, богобоязненная, но сам Д-ов был человек грубый, жестокий и маловерующий. Жена его аккуратно посещала храм Божий и монастыри, любила подавать милостыню, принимать убогих и странных и, почитая подвижников благочестия, всей душой была предана старцу Феофилу, часто приглашая его к себе в дом. Но муж, как человек развратный и жестокосердый, не мог выносить присутствия в доме своем старца Феофила и каждый раз бранил за это жену и смеялся над ней.
— Как не стыдно тебе возиться с разными юродивыми да ханжами и принимать их к себе, — говорил он.
В одно прекрасное утро, когда мужа Д-овой не было дома, приезжает к ней старец Феофил и, вооружившись углем, начинает выводить на обоях по стене какие-то цифры в десятках и сотнях тысяч. Д-ова не посмела противоречить ему и стояла в стороне, с удивлением посматривая на работу блаженного. Вскоре вернулся супруг. Заметив стоящего во дворе бычка Феофила, он решил посмеяться над старцем, но когда вошел в комнату и взглянул на стену, ужаснулся: дорогие обои сплошь были испачканы разными цифрами.
— Кто это осмелился так сделать?! Феофил? Да?
И пошел разыскивать блаженного по комнатам. Увидав его в своей спальне, он набросился на него с укорами и бранью, но Феофил, притворившись юродивым, принялся в ответ снимать перед ним все свое платье. Д-ов плюнул и с досады уехал из дому. Тогда жена его, придя в себя от внезапной грубости мужа, стала перед старцем извиняться и предложила ему отведать немного моченой капусты, которую Феофил очень любил, но услыхала, взамен согласия, грозный и двусмысленный ответ:
— Нет, — все кончено! Бог справедлив. Меня обидели, разорили и оставили нищим. "Господь даде, Господь отъят" (Иов. 1:21).
И тотчас уехал домой.
Через некоторое время семью Д-вых постигло ужасное горе: дела их стали умаляться, капитал начал таять и уменьшаться, появились крупные долги, вскоре имущество их было продано с аукциона (с торгов, с "молотка"), и надменный богач Д-ов сделался нищим, влача свое существование в каком-то захолустье, которое Киевское городское управление отвело ему из жалости и сострадания.
Слава Блаженного и озлобление завистников.
Многи скорби праведным и от всех их избавит я Господь.
(Пс. 33:20).
Пускай вас гонит мир, — не страшно вам страданье;
Не испугают вас лохмотья нищеты!
Ни блага жизни вам не нужны, ни награды.
Пусть вы и в рубище, но с чистою душой.
Средь тьмы разврата, лжи, как яркие лампады,
Блестя, горите вы высоко над толпой! (Н. Стружкин.)
Упомянув здесь о правилах и обычаях блаженного Феофила и о способах обращения его со своими поклонниками, не лишним считаю сказать, что подобные сношения с людьми и громкая слава, которою пользовался блаженный, вызывала зачастую озлобление завистливых лиц, превратными толкованиями стремящихся заклеймить достохвальное и непорочное имя блаженного старца.

Особенно ожесточался против него начальник пустыни иеросхимонах Иов. Предполагая во всех действиях и поступках блаженного одно только "ханжество и суеверие," (арх. К.П. Лавры), он преследовал старца на каждом шагу и, причиняя ему различные досаждения и скорби, надоедал Владыке постоянными на него жалобами и доносами. Видя, что блаженного окружает постоянная толпа богомольцев, Иов выбегал на двор и, укоряя толпу в суеверии, заставлял ее разойтись. Когда же и это не помогало, приказывал запирать после обеда монастырские ворота, чтобы любопытная толпа не окружала блаженного и не подходила к его келии. Но это не все. Зачастую Иов врывался к блаженному в его жилище и, гневно обличая его за женщин, забирал принадлежащее старцу белье в трапезу для мытья со столовым, чтобы насильно вынудить его этим не отдавать белья женщинам-прачкам. Старец же на все эти обличения отговаривался только кротостью, молчанием, выставляя притчами различные Евангельские доводы; когда же начальник не унимался и продолжал досаждать ему, то, стараясь оградить его от напрасного гнева и бесовского искушения, зачастую не отворял ему дверей.
— Пантелеимон, — говорил в таких случаях блаженный своему келейнику, — затвори дверь. Сейчас наш враг придет.
Пантелеимон ведал уже, что это за "враг" такой, и спешил задвинуть клямку в дверях как можно прочнее. Тогда Иов, чтобы еще более досадить блаженному и чтобы доказать свои права и власть, переместил старца вниз большого корпуса, поближе к своему дому; и хотя здесь было четыре вместительных комнаты, однако блаженный был этим крайне недоволен, так как подобная перемена в жилье и местности препятствовала старцу творить все то, к чему призвал его Господь. Когда же, на беду, был прислан из Лавры иеродиакон Феодосий Тупицын, требовавший особого присмотра по болезненному состоянию своих умственных способностей, и был помещен со старцем во вторую переднюю комнату, то блаженный не выдержал и немедленно удалил его от себя. Раздраженный таким своеволием начальник пустыни Иов вторично привел присланного и, входя в дверь к Феофилу, тихо произнес:
— Отец Феодосий! С преподобным преподобен будеши и со избранным избран будеши. Благословись у отца Феофила, он тебя наставит, и живите в мире.
Но блаженный, выскочив из внутренней комнаты, снова удалил Феодосия, а Иову кричал:
— Ты грамоте знаешь, знаешь?
— Кабы не знал — начальником не поставили бы, — с улыбкою отвечал Иов.
— И библейские книги читал? А?
— Не только читал, да и на память многое знаю.
— За что Каин убил своего брата Авеля? Скажи! Отвечай! За что?
И проводив Иова из комнаты, захлопнул за ним дверь. Оскорбленный до глубины души начальник немедленно рапортовал о том митрополиту Филарету и, перечисляя все неблаговидные юродственные выходки Феофила, просил его из мирной и уединенной Китаевской пустыни удалить.
Из всей его, прочитанной нами, жалобы (арх. К.-П. Лавры) видно, как мало понимали тогда Феофила окружающие его люди. Да и не мудрено: тот, кто не познал собственной души, едва ли может познать душу ближнего своего. Ибо когда мир своею мудростью не познал и Бога в премудрости Его (1 Корин. 1:21), то едва ли возможно людям этого мира познать и верного слугу Господня. Да еще такого великого избранника и слугу, как блаженный старец Феофил! которому еще от чрева матери своей суждено было стать светильником веры Христовой, и вся жизнь которого, начиная с раннего детства, была сплетена из разных чудес и необычайностей и своим течением напоминает нам детство одного из величайших угодников, святителя и чудотворца Николая.

Не будем удивляться тому. Мир во зле лежит. Не думая видеть в сих подвижниках благочестия деятельных сынов отечества и мужей государственных, он презирает и ненавидит их. Но справедлив ли мир, когда он ненавидит сих людей, которые, отрекаясь от мира, всю свою жизнь посвящают на молитвы за него? Среди нас — беды неисчислимые! Среди нас — скорби неистощимые! Среди нас — горе безысходное! Враг нашего рода, диавол, всеми силами воздвигает против нас свои полчища и окружил нас своими легионами. Окружили нас псы многие, скопище злых обступили нас. Раскрыли на нас пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий (Пс. 21:14-17). Молитвы же праведников суть для нас стрелы сильных прогоняющие от нас всякого врага и супостата. Ибо они своими молитвами и заслугами покрывают перед Богом постыдную наготу нашей жизни, украшая ее драгоценными одеждами и благодатью, и, восполнив ею нашу душевную скудость, делают ее чистою и благоугодною пред очами Господними. Когда же за грехи и беззакония наши постигает нас кара Господня, они своими чистыми молитвами и тайными подвигами отводят от мира громы и гнев раздраженного неба. Много может усиленная молитва праведного (Иак. 5:16). А мир, не зная собственных выгод, отвергает, презирает и гонит своих благодетелей!

Да! Многие скорби претерпевают тогда от нас эти рабы Божии. Положив себе задачею жизни быть искренними последователями учения Христова, они с молчанием на устах мужественно переносят от руки врагов всякого рода обиды и притеснения, твердо памятуя Евангельские слова: Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, потому ненавидит вас мир (Иоан. 15:19). Но терпение это продолжается до тех пор, пока гонение на людей Божиих совершается без вреда для самого пути Божия, по которому они идут. Когда же дело выходит наоборот, — они возвышают свой голос и как бы от лица Божия начинают проявлять самостоятельность своей воли. Ибо кому только не известно из нас, каким подавляющим гнетом ложатся эти притеснения на душу людей. Они отнимают энергию даже у самых мужественных натур.

То же случилось и со старцем Феофилом. И как задавленный чем-либо тяжелым ищет простора и свободы, так и угнетаемая постоянными нападками начальника Иова, боголюбивая душа блаженного немолчно стала вопиять к Богу: "Отыми от меня поношение и уничижение, Господи!" И стараясь вразумить строптивого и неразумного начальника, он ограждался от него различными юродствами и даже позволял себе иногда обращаться небрежно с достоинством его сана.

И вот начальник Иов, сознавая, что поношениями и уничижениями ничего старцу не сделаешь, придумал иной план: он стал собирать различные клеветы на него, надеясь хоть этим удалить старца из пустыни. Премудрый Соломон, указывая на такие совещания недобрых людей, говорит: Устроим ковы праведнику, ибо он в тягость нам и противится делам нашим, укоряет нас в грехах против закона и поносит нас за грехи нашего воспитания. Он пред нами — обличение помыслов наших. Тяжело нам смотреть на него, ибо жизнь его не похожа на жизнь других и отличны пути его. Он считает нас мерзостью и удаляется от путей наших как от нечистот (Прем. II 12:14-16). Не знаю, сознавал ли Иов напраслину гнева своего на праведника, но из донесения его видно только одно, что, желая придать клевете вид настоящей правды, юродственная жизнь блаженного старца Феофила истолковывалась им совершенно с обратной стороны. Он писал митрополиту, что иеросхимонах Феофил "наносит поношение монашеству и своим небрежением о сане совершенно отвергает себя от оного, распространяет суеверие и ханжество, а сокрытием внутреннего быта своей жизни, дерзостью и буйством подает сомнение в самом его веровании и здравом состоянии умственных способностей." Что же может быть ниже подобного ослепления человеческого ума? Не таким ли точно образом, как поступали враги Феофила, собирали лжесвидетельства и на Иисуса Христа? Но души праведных — в руке Божией. Сколько ни старались недоброжелатели блаженного старца, они не могли достигнуть желаемого успеха.
Как же смотрел на подобные оклеветания сам блаженный? Видя, что на него клевещут напрасно, он нисколько не скорбел духом, а наоборот, веселился и вспоминал апостольские слова: Если злословят вас за имя Христово, то вы блаженны, ибо Дух славы, Дух Божий почивает на вас: теми (т. е. нашими врагами) Он хулится, а вами прославляется. Только бы не пострадал кто из вас как убийца или вор или злодей или как посягающей на чужое; а если как христианин, то не стыдись, а прославляй Бога за такую честь (1 Петр. 4:14-16). Ибо блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах (Матф. 5:10-11).

Когда же подошел к нему келейник Иван и, сочувствуя старцу в беде, пожелал узнать о причине такого его равнодушия к скорбям, старец отвечал:
— Эх, Иване, Иване. Лучше потерпеть несправедливость, нежели совершить ее самому. Слушай, что говорит о том слово Божие: "Горе богатым, насыщенным, хвалимым; но благо тем, которые терпят всякую напраслину, побои, ограбления, насильственные утруждения, ибо мзда их многа на небеси."
— А если терпят напрасно, за ничто, батюшка?
— Так что же из того? Нельзя противиться злому. Грешно предаваться грусти. Мы — изгнанники на земле. А изгнанникам не дивны оскорбления и обиды. Мы у Бога под эпитимиею, а эпитимия заключается в лишениях и трудах. Мы больны душою и телом, а больным полезны горькие лекарства.
И вот, чтобы угасить в сердце своем всякую неприязнь к обидчикам и дабы выполнить на деле Евангельский совет, выраженный словами: Солнце да не зайдет во гневе вашем (Ефес. 4:26), — блаженный старец тотчас после начальнических угроз, притеснений и вспышек составлял к Иову письменные ответы и, выставляя себя в них единственным виновником происходящего "зла" и тем самым как бы сознаваясь в своих "бесчиниях," давал ему обязательство изменить образ своей жизни. Но еще более после того увеличивал пред ним подвиг юродства, объясняясь с ним при встрече, что "Бог так велит."

Правда, не одного только начальника Иова, но и многих соблазняла несколько странная манера старца стоять в церкви. Блаженный обыкновенно отворачивался от людей к стене и ни в каком случае не поднимал долу опущенных очей. При личном же участии в Богослужении он поступал еще более странно. Не будем распространяться о том, а передадим это словами самого начальника Китаевской пустыни, Иова, какими выражает он поступки блаженного в своем донесении на него митрополиту Филарету (арх. К.П. Лавры). "Приготовляясь к соборному священнослужению, — так пишет Иов, — Феофил нарушает правило и порядок: никогда при начатии великой вечерни или утрени, несмотря на мои подтверждения, не стоит в алтаре, и где светильничные молитвы читает — неизвестно. Едва участвуя в бытии на литургии или величании, во время кафизм уходит или станет за полуденные двери, вне, и при помянутом сослужении не стоит прямо, но отворачивается на восток. Лица и рук своих Феофил, по-видимому, никогда не умывает. Даже стоя пред престолом на Литургии, как бы изумленный, требует непрестанных указаний, облачаясь часто с заплетенною косою. Держа книгу пред собою, не показывает, чтобы вычитывал должные молитвы, и весьма редко творит поклонения, а, утерши нос рукою, наклоняется и утирает его одеждою со св. престола. При произношении же: "Христос посреди нас," — все делает, не сообразуясь с прочею братиею. Причащается Св. Таин Феофил весьма торопливо. По причащении же, став не пред престолом, но обратясь в отворенную пономарскую дверь и смотря на народ (как бы на показ), читает благодарные молитвы. В высокоторжественные же дни, хотя и участвует в Богослужении, но не выходит на молебны, а, разоблачаясь, уходит из церкви, за что неоднократно был лишаем и трапезы. Даже на проскомидии он полагает св. хлеб не на середину, а на левый край, отчего все может легко опрокинуться, а прочие места занимает частицами и в них не наблюдает порядка. На Литургии, обратясь к аналою, не смотрит в служебник, а как бы отвращается от св. престола и при выходах из алтаря требует напоминая. При великом же выходе, по перенесении Св. Даров, не держит служебника пред собою и не обращает очей и сердца к св. престолу, совершая подобающее поклонение, а все смотрит в книгу, лежащую на аналое, и трудно бывает возбудить его в ту минуту, чтобы положил хотя бы 3 поклонения, благоговейно благословил приносимся Дары и раздробляя оные не спешил, а тщательно губкою отер свои руки от прилипших крупиц. Поспешность его в Богослужении ни с чем не согласна. При возглашении же диаконом: "исполни, Владыко, св. потир" он, даже несмотря на потир, отделенную часть Св. Агнца как бы бросает в него, что не позволяет ему и отправления чреды."
И митрополит Филарет верил этому. Верил потому, что неоднократно сам убеждался в том, при совместном служении с Феофилом.
— Поверни его на место, — говорил он в таких случаях своему архидиакону, когда блаженный оборачивался по обыкновению на восток, в то время когда другие стояли на запад. И не подразумевая в поступках блаженного сокровенно-загадочного смысла, делал мысленное предположение, что Феофил поступает так не по каким-либо другим, ему одному ведомым тайнам, а по своему "малограмотству" (арх. К.-П. Лавры).
Не лишним будет сказать здесь, что господствующею чертою в управлении Лаврою у Высокопреосвященного Владыки Филарета было то, что он во всех своих распоряжениях являл себя не яко власть имеющий, но как неуклонный и ревностный последователь и смиренный послушник всем уставам, правилам и обычаям, переданным инокам от св. преподобных Печерских. Таким образом, внутренне-внешнее состояние образа жизни Лаврской братии Владыка сводил в своих распоряжениях как бы к тому, что "первоначальницы святыя чудотворныя Киево-Печерския Лавры, Духом Святым просвещенные, установили и заповедали," и был поэтому для братии не как митрополит и даже как бы не настоятель, а как отец или старший собрат, словом — авва, как назывались отцы древне-иноческого подвижничества. Его всегдашнее обращение, беседы, наставления, даже замечания и предостережения — все было исполнено кротости, терпеливости и снисхождения. Он никому не внушал боязни или недоверчивости к себе, а наоборот, все стремились к нему с радостью и откровенностью9.

Точно также и здесь. Имея в виду то, что хотя жалоба начальника Иова и носила по внутреннему содержанию дух стремления к ненарушимости правил устава монастырского, но могла быть составлена и с примесью личной вражды к досадителю-блаженному, миролюбивый и кроткий Владыка, чтобы не выйти из границ начальственного жестокосердия, призывал блаженного к себе и подвергал его тайному допросу:
— Феофил! — так говорил ему кроткий архипастырь, — там на тебя опять пошли жалобы.
— Сильные восстали на меня и крепкие взыскали душу мою, — тихо отвечал на это блаженный, потупив в землю глаза.
— Однако что же мне прикажешь делать с тобою?
— Дивны дела Твоя, Господи! — снова отвечал Феофил.
— Пишут, что ты разводишь суеверие, соблазняешь братию, народ?
— Избавь меня от клеветы человеческой.
— Да ты не "избавляйся," а рассуди, брат. Начальство пристает, требует наказать тебя.
— Господь прибежище мое и Спаситель мой, — кого убоюся?
— Ну, смотри у меня, — заключал митрополит Филарет. — Я с тобой рассчитаюсь, проказник.
— В Господе мзда моя и утешение мое у Вышнего.
На этом разговор обрывался и, поклонившись митрополиту в ноги, блаженный поспешно выходил из покоев, оставляя маститого Архипастыря в таком же неведении относительно своей невиновности, в каком Владыка находился и прежде.

 Но насколько не любил первоначально святитель Филарет блаженного старца Феофила, настолько уважал он старца Парфения. Каждое лето, отправляясь с ним в Голосеевскую пустынь, он возвращался в Лавру только на праздники и по окончании их снова уезжал назад. Там в самом уединенном углу пустыни, среди глубокой чащи тенистого сада стояла келия Парфения. Тотчас по совершении ранней литургии в домовой церкви Архипастыря, он удалялся в лес, где и совершал, прохаживаясь, свое молитвенное правило, прочитывая дорогою всю псалтирь. Составитель жизнеописания старца, иеросхимонаха Парфения, кратко, но глубоко и верно изобразил духовные отношения его со свят. Филаретом, выразив их в следующих назидательнейших чертах: "Велика была любовь Святителя к старцу, но беспредельна и преданность старца к Святителю.
 И этот духовный союз составлял для обоих утешение в их подвижническом странствии в житии сем. Душа Архипастыря, утомлявшаяся нередко многотрудными занятиями своего сана, отдыхала в беседе просвещенного духом старца. А душа старца с безусловным доверием опиралась о мудрость Архипастыря." 
Преподобный Парфений. Прижизненный портрет
Отчего же, спросите вы, при таком "монахолюбии" Высокопреосвящ. Владыки Филарета и при истинно-братском духе общения его с иноками Киево-Печерской Лавры он оставался так хладнокровен к выдающейся по характеру личности блаженного Феофила? Отчего он, питая великую любовь к иеросхимонаху Парфению, к подвигам старца Феофила оставался вначале почти равнодушным?
На это мы ответим так.
Иеросхимонах Парфений явил в лице своем образ жития, подобного древним великим подвижникам. Весь путь своего духовного усовершенствования проходил он почти на глазах Владыки Архипастыря, который, уразумев в нем истинно пламенного ревнителя святоподвижничества, собственными руками облек его в схиму в пещерах преподобного Антония и наименовал Парфением. Впоследствии оба эти лица настолько скрепили свой духовный союз, что маститый Архипастырь решил избрать себе Парфения даже в духовного отца. Старец же Феофил, как переведенный в Лавру уже в звании иеросхимонаха, хотя и мог показать в своем лице назидательный образец возвышенного духовного настроения, но, скрывая в подвиге Христа ради юродства безукоризненную чистоту и невинной детской души и всеми способами уклоняясь от духовного общения со Святителем, не давал ему возможности заглянуть в недра своего странного характера и тем самым препятствовал Владыке уразуметь духом благодать сущую в нем, ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого живущего в нем?
И вот, разочарованный Архипастырь, чтобы хоть немного приподнять таинственную завесу, скрывавшую истинный смысл речей и поступков блаженного, призывал к себе начальников и советчиков, и уже при содействии посторонних лиц, тайно расспрашивал обо всем, что только могло послужить поводом к оправданию или обвинению старца.
И дело объяснилось очень скоро. Когда один брат, с которым Феофил был более других откровенен, приступил к нему и спросил о причине его странного поведения во время церковных богослужений, старец отвечал:
— Бог видит мою простоту. Я литургисаю по порядку, вычитываю все определенные молитвы, предстоятеля уважаю, как моего приставника, но когда углубляюсь мыслию в совершаемое таинство, то забываю самого себя и все, что вокруг меня. Я вижу во время Божественной Литургии луч, крестообразно сходящий с высоты и осеняющий предстоятеля и служащих с ним, но иногда не всех. Вижу некую росу, сходящую на Священные Дары, и пресветлых Ангелов, парящих тогда над престолом и глаголющих: "Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея." И тогда все существо мое восторгается неизреченно, и я не в состоянии бываю оторваться от сладостного видения.

Брате! я не оправдываю себя, а говорю истинную правду. Только молю тебя, не открывай до времени сказанного мною, да не соблазнятся о мне грешнике смердящем.

О таком ответе блаженного старца тотчас донесли митрополиту Филарету. И заинтересованный Архипастырь, уже намеревавшийся перевести Феофила, "как не состоящего в числе Лаврской братии," в Мошногорский Вознесенский монастырь, немедленно пригласил к себе наместника Лавры, архимандрита Иоанна, и экклесиарха Лавры, иеромонаха Мелетия, и стал с ними совещаться.
— Зачем тревожить праведника, — отвечал на вопрос Владыки экклесиарх Мелетий, особенно ратовавший в защиту Феофила. — Пускай просвещает нас. Ведь никто не знает, кому осталось на свете больше жить: вам или ему10.
Владыка строго посмотрел на дерзкого советчика, но, немного поразмыслив, сказал:
— Да! Твоя правда. Все мы под Богом ходим.
И тотчас отдал предписание Духовному Собору Лавры остановиться исполнением положенной им ранее резолюции о Феофиле впредь до особого на то приказания.
Таким образом, блаженный старец Феофил остался жительствовать на прежнем месте.
Митрополит Филарет и старец Феофил. Предвидения старца.
 
Всякий унижающий себя возвысится (Лук. 14:11).
Между деяньями благими
Его правдивые слова
Пребудут вечно, и пред ними
Исчезнет ложная молва.
И раб неправды злочестивый
Вознегодует на него ...
Но возвеличится правдивый
Во славу Бога своего! (В. Пясецкий.)
Вскоре, однако, случилось так, что доселе сомневавшийся в святости жизни и прозорливости блаженного старца митрополит совершенно изменил свой ошибочный взгляд в противоположную сторону.

Как известно, молитвенное правило Высокопреосвященнейшего Владыки Филарета было чрезвычайно продолжительно11 и на выполнение его требовалось по 6-7 часов в сутки.

"Не понимаю, — так говорил он в личных беседах с Лаврскими старцами, — как старики вообще, а монахи особенно проводят жизнь свою, если не приобрели навыка и вкуса к молитве!? Это должно быть для них чрезвычайно тяжело и скучно. Поэтому, ах, как необходимо заранее всем, желающим в старости проводить жизнь не безотрадную, привыкать к молитве." И, следуя такому совету, сам первый неукоснительно соблюдал все это на деле. Как-то раз понадобилось Владыке побывать экстренно в Китаеве. Утружденный накануне различными делами митрополит встал на полчаса позднее обыкновенного и чрезвычайно торопился, чтобы поспеть к назначенному времени. Когда он прочитывал утреннее правило, в молельную комнату его вошел келейник иеромонах о. Назарий и доложил Владыке, что лошади поданы. Не желая делать промедления и не имея возможности дочитать молитвенное правило, митрополит приказал подать рясу и, усевшись в карету уехал. Через полчаса он был уже в Китаевском лесу и, опустив каретное окно, с жадностью вдыхал в себя чудный аромат свежего утреннего воздуха. Вдруг взгляд его остановился на одном большом, близко стоявшем дереве. Там, взобравшись на самую верхушку его, преспокойно сидел Феофил, с молитвословом в руках.
— Ты что здесь делаешь? — крикнул изумленный Владыка.
— Келейное правило дочитываю, — спокойно отвечал сверху Феофил.
— Что, что ты сказал? Говори громче! Не слышу!
— Келейное правило, говорю, дочитываю!! — во весь голос закричал тогда блаженный. — Дома некогда было, поездка помешала, так вот хоть по дороге дочитаю!
— Да, да, да... Это ты про меня говоришь, значит? — сразу догадался Владыка. — Ну, спасибо тебе, проказник, что меня, старика, надоумил. Слезай назад поскорей. Теперь я уже сам дочитаю.

После описанного случая Владыка чрезвычайно заинтересовался личностью блаженного и стал к нему присматриваться. Имея намерение посетить старца в его келии, чтобы лично убедиться в несправедливости возводимой на него клеветы, он нередко отправлялся к его жилищу, но всякий раз Феофил старался не допустить Владыку до такого праздного любопытства и однажды перед приходом его даже заделал двери хворостом и стал замазывать глиной, так что митрополит волей-неволей должен был возвратиться назад.
Но однажды случилось так, что Владыка, явившись к старцу с келейником своим врасплох, застал Феофила дома. Блаженный принял высокого гостя весьма радушно и, как бы желая выразить свою глубокую радость, посадил его на скамью, а сам принялся ставить самовар. Когда вода начала закипать, он перенес самовар на середину комнаты, на пол, и подставил под кран глиняную миску. Затем взял у Архипастыря его деревянную клюшку и внимательно осмотрел ее со всех сторон.
— А что стоит эта палка? — спросил блаженный, глядя на Владыку.
— Ничего не стоит, — отвечал на это митрополит.
— Нет, — сказал тогда старец, — она стоит целых 25 рублей.
И с этими словами положил клюшку на стоявшую под самоваром миску, а из самовара вынул кран и забросил его в угол. Вода полилась на палку, переполнила края миски и полилась ручьем на пол. Владыка поднялся со своего места и, в крайнем смущении проходя по мокрому полу, поспешил из келии на двор...

С тех пор прошло несколько дней. На дворе стоял июнь. Погода была тихая, ясная, приятная. Владыке вздумалось прогуляться по лесу, и, не взяв с собою никого из келейников, митрополит отправился в путь (Высокопреосв. Филарет по внешнему своему одеянию почти ничем не отличался в Голосееве от прочих собратий. Всегда в обычной шапочке, простой рясе, со старческим костыльком в одной руке, а в другой — с Евангелием или Апостолом Владыка был скорее похож на простого скитского старца). Там в конце Голосеевского леса был пригорок, и возле ограды из частокола стояла простая садовая скамейка, на которой Владыка всегда отдыхал. Это место было самым излюбленным местом Высокопреосвящ. Владыки, ибо отсюда открывался такой великолепный вид, что и город и св. Лавра были видны здесь, как на ладони. Пользуясь уединением, митрополит просиживал здесь по целым часам и, воздевая к небу свои святительские руки, возносил к Богу тайную молитву о благоденствии живущих во святом граде и обители Печерской.

Желая и на этот раз сотворить свою обычную молитву, Владыка опустился на колена, но из-за кустов вышел с палкою человек и, подходя к старцу и указывая на свою дубину, спросил:
— А что стоит эта палка?
Владыка хотел осенить его благословением, но незнакомец прямо обратился к своей цели:
— Не надо. Давай, что у тебя есть. Митрополит преспокойно вынул кошелек, в
котором находилось 25 рублей, и, отдавая, его сказал:
— Ну, брат, жалко мне тебя. Тут должно быть мало.
Но когда он распахивал полу, чтобы вынуть из кармана кошелек, незнакомец заметил на нем золотые с цепочкою часы и дерзновенно сказал:
— Коли говоришь мало, так давай вдобавок и часы.
Владыка преспокойно исполнил требование.
— Эге! — сказал незнакомец, — да они, кажись, золотые.
— Так что же? Для тебя, брат, выгоднее.
— Как же так: ты — монах, а у тебя часы золотые. Или ты не из простых? Может быть ты казначей, или еще кто-нибудь?
— Нет, — не казначей.
— Так, кто же ты?
— По правде сказать, меня зовут митрополитом.
— Митрополитом!! — остолбенел незнакомец.
— Ну, да… Что же ты, любезный, так переполошился? Господь с тобой.
Незнакомец повалился ему в ноги.
— Ну, брат. — Встань-ка, встань да проводи меня домой и не бойся, пожалуйста, ничего.
Когда они подходили к пустыни, Владыка снова обратился к несчастному с речью:
— Вот, что, брат. Отдай-ка мне часы. Они ведь именные. Неровен час, попадешься с ними в беду, когда продавать станешь. А лучше ты постой здесь немного, а я позову тебя к себе, как странника, и прибавлю еще несколько денег.
Незнакомец отдал часы. А Владыка приказал на крыльце келейному о. Сергию идти скорее к воротам и позвать стоящего там странника, который был настолько добр, что проводил его. Келейный пошел за ворота, но незнакомца уже не было: его и след простыл.
— Экой недобрый! — сказал на это митрополит. — Ну, да Господь с ним!
Отсидевшись на стуле и немного успокоившись, Владыка приказал привести к нему Феофила и когда тот явился, то, указывая рукой на свою клюшку, с улыбкою сказал:
— Твое предречение, Феофил, сбылось. Палка стоит не менее 25 рублей. Но это ёще не страшно, друг мой, а страшно то, что злоумышленник мог бы выпустить из меня столько крови, сколько ты выпустил тогда кипятку из своего самовара.
— Дивны дела Твоя, Господи! — отвечал на это блаженный своею любимою поговоркою.
В заключение расскажу вам еще один случай, который окончательно убедил митрополита Филарета в том, что старец Феофил был не обыкновенный человек и что свойства души его были преисполнены благодати и даров, Духа Святого.

Прогуливаясь как-то раз в экипаже по лесу, Владыка приказал кучеру повернуть в Китаев и, остановившись здесь на часок, направился к келии начальника пустыни, чтобы поговорить с ним о каком-то деле. Ы На пути встретил его старец Феофил и вместо того, чтобы принять от митрополита благословение, вынул из-под полы обгоревшую головню и бросил ее Архипастырю под ноги. Окружающие лица пришли в изумление и думали, что Владыка разгневается, а Феофилу не сдобровать; но митрополит не обратил на это ни малейшего внимания и, как ни в чем не бывало, поспешил своею дорогой. Вскоре после этого Владыка вторично был в Китаеве и, встречая Феофила на монастырском дворе, остановил его и сказал.
— Ну, проказник, давно я не бывал у тебя в келии. Сегодня после обедни зайду к тебе на чай. Только гляди, не угости меня таким чаем, каким угостил в прошлый раз.
— Милости просим, Ваше Высокопреосвященство, — отвечал на это Феофил, кланяясь Архипастырю до земли.
Не известно, было ли у митрополита действительное намерение побеседовать с блаженным или же, вспомнив брошенную тогда под ноги головню, он пожелал узнать от него значение этого поступка, только и на самом деле по выходе из церкви от обедни Владыка направился прямо к Феофилу. Что же сделал блаженный? По возвращении своем в келию, он тотчас приказал келейнику наполнить бочку водой и набросать туда песку. Когда получилась изрядная "каша," блаженный обляпал грязью стены своего жилища, вымазал двери и косяки, густо налил грязи на пол, а сам выпачкался, как арап, и уселся посреди комнаты на скамью в торжественном ожидании высокого гостя. Через полчаса в келию отворилась дверь, и вошедший в нее митрополит остановился на пороге в изумлении: повсюду виднелась грязь и беспорядок, а сам хозяин келии был похож не на монаха, а на человека вылезшего из дымовой трубы.
— Это, что такое? — гневно вопросил Архипастырь.
— Не сомневайтесь, Ваше Высокопреосвященство. Пожалуйте! Это я после пожара так. У меня пожар случился, так я его поливал, поливал, да и перепачкался.
Разгневанный Владыка бросил на юродивого презрительный взгляд и поспешно удалился назад. Но перед тем, как ему садиться в карету, подбегает к митрополиту келейник Феофила Иван и подает ему три бутылки воды.
— От кого? Зачем это? — спрашивает митрополит.
— От старца Феофила, Ваше Высокопреосвященство. Гостинец вам передать велел. Скажи, говорит, что головню заливать пригодится.
— Головню заливать? Это еще что такое?
— Истинно так, Ваше Высокопреосвященство.
— А в бутылки чего налил? Испробуй!
— Вода, — отвечал келейник. — Простая вода, Владыка святой.
— Простая вода?
— Истинно так, Ваше Высокопреосвященство.
— Ну, так положи ее кучеру, на передок. Видно напророчить, проказник, что-то захотел.
Прошло несколько недель. На дворе стояла глухая осень. В 12 часов ночи с 18 на 19 ноября 1844 года послушник Лавры Роман Баранов затопил в просфорне печь и совместно с остальными послушниками стал заготовлять тесто для печения просфор. Смотритель же просфорни, рясофорный монах Василий Титов, и смотритель хлебни, рясофорный монах Леонид Затворный, приготовляясь к принятию св. Таин, отправились к заутрени и по выходе из церкви прошли в келии для прочтения установленных молитв. Вдруг в 3 часа ночи суточный сторож, послушник хлебни Иосиф Алферов, проходя по коридору, отделявшему просфорню от хлебной, услыхал запах едкого дыма. Встревоженный таким происшествием Алферов побежал осматривать заднюю часть двора, где был дровяной склад и стояли деревянные пристройки, но, не найдя там ничего подозрительного, заглянул в замочную скважину дверей, которые вели по лестнице на чердак, и увидел там сильный огонь. В ту же минуту он бросился за ключом, и, когда отворил он дверь, дым с такою силою ударил оттуда в лицо, что Алферов в испуге отшатнулся. При тщательном осмотре тотчас обнаружилось, что это загорелся деревянный помост возле борова, проведенного из просфорной печки в дымовую трубу. Сбежалась братия с ведрами и дружными усилиями все принялись за тушение огня, но по неудобству хода и устройства железной крыши труды их оставались тщетными. Огонь разгорался все сильнее и сильнее и охватил всю просфорню и хлебную. К довершению несчастия в упомянутую ночь была такая сильная буря, что горящие головни летали даже на Подоле и доносились до Флоровского монастыря. Утром 19 ноября пожар распространился еще далее и проник под железною крышей в Лаврскую типографию. Испуганный Владыка митрополит, видя, что огонь принимает все большие и большие размеры и угрожает не только остальным строениям Лавры, но даже и самому зданию Великой Лаврской церкви, и, не надеясь более на слабые силы человеческие, приказал отворить Велико-церковную дверь и вошел туда для молитвы. Долго и со слезами молился Владыка, стоя на коленях пред св. чудотворным образом Успения Богоматери, и громким гласом взывал к Ней о помощи и заступлении. Через некоторое время он, утомленный, встал.
— Ну, что? — с дрожью в голосе спросил митрополит у стоявшего в стороне пономаря.
— Слава Богу! — отвечал пономарь. — Вашими святыми молитвами Лавра спасена.
Митрополит перекрестился и облегченно вздохнул. Затем вышел из церкви и направился к месту несчастия. Собравшиеся во множестве нижние чины полицейско-пожарных, крепостных, арсенальных и гарнизонных команд работали дружно, и пожар понемногу стал утихать. Через несколько часов Лаврская типография и другие здания были затушены совсем12.
После этого совершившегося факта, Владыка настолько привязался к блаженному душой, что в доказательство своего почитания и любви поместил Феофила вместе с иеросхимонахом Парфением у себя на покоях в Голосеевской даче.
— Вас только двое у меня. Ты — схимник, Парфений — схимник, и я — схимник13. Будем жить во имя Пресвятой Троицы, — с отеческой нежностью говорил блаженному митрополит, поселяя его у себя.
Но блаженный, чтобы уклониться от такого близкого общения, при первом же удобном случае завел в комнате такую сырость и грязь, что испортил обои и крашеный пол и расплодил массу клопов. И не проходило ни одного дня, чтобы он не выкинул какую-нибудь "штуку." Так, напр., когда они садились втроем за трапезу, Феофил старался разлить как можно больше на скатерть, для чего иногда как бы нечаянно опрокидывал свою посуду на стол и заставлял этим Владыку и о. Парфения преждевременно вставать из-за стола. Если же и этого было недостаточно, притворялся больным и начинал громко и часто "икать," стараясь испортить этим Владыке аппетит. Старцу же Парфению досаждал тем, что во время ночного покоя надевал на себя его сапоги и взамен того незаметно подставлял ему лапти или валенки, сам же скрывался на целый день в лес. Или же среди ночной тишины, когда все обитатели дачи были погружены в глубокий сон, вскакивал с постели и начинал во весь голос петь:
— Се, жених грядет в полунощи! И блажен раб егоже обрящет бдяща.
Кроме того, с первых же дней своего переселения на дачу, несмотря на летнее время, принимался топить в комнате печь и всегда в такое время, когда митрополит был занят молитвою или письменными делами, и при этом напускал столько едкого дыму, что келейники вынуждены были отворять и двери, и окна, и душники, чтобы хоть чуть проветрить комнатный воздух. Сам же Владыка просиживал все это время в саду, находясь в томительном ожидании. Перед началом же ранней обедни в домовой церкви митрополитской дачи, где службу отправлял обыкновенно старец Парфений, Феофил являлся туда за четверть часа раньше его прихода и, облачившись в священнические одежды, начинал с пономарем служение, так что, когда появлялся в Церкви Парфений, то ему оставалось быть только свидетелем церковного Богослужения, но отнюдь не участником его. И многое другое творил Христа ради юродивый Феофил и тем привлекал к себе туда большую толпу народа.

Тогда митрополит, видя, с одной стороны, что богомольцы бессменно толпятся около крыльца его дачи и с нетерпением ожидают выхода и общения с любимым старцем Феофилом, и не желая, с другой стороны, причинять себе и окружающим лицам ежедневного беспокойства поступками его, не стал более удерживать старца у себя а, призвав его однажды после утреннего чаю, сказал:
— Ну, брат Феофил. Бог тебя благословит. Собирайся, старый воробей, на прежнее гнездышко, в Китаев. Там тебе вольготнее будет.
— Стопы моя направи по словеси Твоему, — отвечал на это Феофил, как говаривал в таких случаях и прежде, когда его переводили с места на место и, усердно помолившись на образа, собирался в указанный путь.
С этих пор блаженный переселился на долгое время в Китаев и жил себе там очень спокойно. Никто не обращал внимания на образ его жизни. Никто не стремился прекратить его юродственные выходки. Находившийся под спудом светильник снова был поставлен на свещнице и стал светить всем.
Возвращение в Китаев, нестяжательность.
Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно (Лук. 10:14-42).
"Кругом тщеславье, суета,
И человек понять не хочет
Что он о пустяках хлопочет,
Что жизни цель совсем не та" (А. Круглов).
Нестяжательность блаженного, говорят, была изумительна. Старец ни к чему не имел привязанности: денег никогда не брал, а если и принимал их по усиленной просьбе усердствующих, тут же раздавал все бедным и убогим. Одна щедродательная барыня предложила ему порядочную сумму для раздачи бедным. Не желая оскорблять ее отказом, блаженный принял от нее дар, но тотчас, по уходе ее, бросил деньги за порог своей келии и успокоился. Это подсмотрели любители даровой наживы и, воспользовавшись простотою блаженного, подобрали золото в карман.
Повстречалась однажды с Феофилом, в св. воротах Лавры, графиня Орлова-Чесменская и спрашивает:
— Отец Феофил! Я сегодня уезжаю. Скажите, пожалуйста, что вам купить на память?
Старец взглянул на нее, улыбнулся и сказал:
— Купи мне того, что шапка набекрень.
Орлова не поняла его слов, но когда стала раз спрашивать о том у других, разъяснилось, что старец просил купить для него штоф водки и этим ответом дал понять ей, что всякие земные вещества и подарки для него так же презренны, как и штоф водки.
А то услыхала раз сердобольная игуменья Киево-Флоровского монастыря Агния, что старец в лесу во время молитвы на сырой земле часто стоит, пожалела его:
— Боже мой! Как это он на сырой земле целые дни проводит, за нас грешных там молится? Надо ему, праведнику, коверчик подарить.
И приказала келейницам вышить дорогой ковер. Сделали. Переслали подарок через родную сестру Феофила, послушницу Анну Новичкову. Старец, чтобы не обидеть Агнии, коверчик принял. Но, отправляясь на другой день в лес, взял ковер с собою, разостлал его на земле, посидел на нем минуту-две и, покинув его на траве, совсем ушел с того места. Разумеется, на такую хорошую вещь скоро нашлись охотники, тем более, что старец перестал и думать о ковре.

Еженедельно по воскресным и праздничным дням приезжали к старцу два его почитателя. Первый из них — штаб-офицер Управления Киевского генерал-губернатора Мих. Димитр. Поздняк, другой — его товарищ, тоже не менее блестящий офицер. Они до того почитали блаженного, что тут же в келии у него и обедали, и проводили в душеспасительной беседе целые дни. Однажды эти два друга сговорились между собой сыграть над старцем невинную шутку: забрали тайно его изношенное схимническое одеяние и заказали в городе новое. Старец крайне тосковал и сожалел о пропаже, и когда виновники похищения лично привезли ему и старую и новую схиму, с улыбкою сказал:
— Шутники! На что вы так сделали? Ведь вы до греха меня довели. Стал я к Царю на молитву собираться, нет моей схимы. Хотел в церкви службочку отправить, нет моей схимы. Слава Богу, что хоть старую-то опять привезли.
— Да вы новую оденьте! Ваша никуда не годится.
— Насмешники! Кто ж без орденов и регалий к Царю на смотр предстанет? В новой-то схиме я еще ничего не заслужил, а на старой кое-что и красуется.
И не одевая ее ни разу, отослал новую схиму в ризницу Дальних пещер.
А вот нечто и о тайной благотворительности блаженного:
Жил в Лавре послушник N. и проходил послушание в Новопасечном саду. Достигнув совершеннолетия, был призван на военную службу рекрутом, оказался годным, и ему "забрили лоб." Сильно затосковал юный подвижник благочестия, почуяв близкую разлуку со св. обителью, но откупиться от службы не мог, так как не имел на это денег14. Встречается он вскоре после того со старцем Феофилом, и блаженный, пристально посмотрев на него, говорит:
— Ты чего, солдат, запечалился? Не хочешь царю земному служить, хочешь Царю Небесному на службу наняться?
— Ох, не достоин я милости этой от Бога. Нет мне грешному места во св. обители Печерской, — грустно промолвил на это послушник N., и из очей его градом полились слезы.
— Ну-ну, не плачь, не тоскуй, брат! Останешься в Лавре жить, — сказал ему в ответ блаженный и пошел своею дорогой. Прошло три дня. Приехала в Киев на богомолье графиня Орлова-Чесменская и, окончив подвиг поклонения, явилась к старцу Феофилу, чтобы поисповедываться у него. В келии она его не застала, но, увидев Феофила на монастырском дворе, направилась к нему. Угадав намерение Орловой, блаженный захотел испытать ее смирение и, как бы не замечая графини, быстро направился в лес. Орлова, не желая упускать из виду редко появляющегося пред людьми старца, пошла за ним следом. Старец прибавил шагу, — Орлова же за ним. Делая крутые повороты, либо уклоняясь в сторону так, что графиня Орлова, то теряла его из виду, то снова находила старца идущим в отдалении, блаженный Феофил направился в Новопасечный сад и, вошедши в калитку, мгновенно скрылся из виду. Взволнованная графиня, потеряв его след, остановилась в нерешимости, но, на счастье ее, у ворот сада сидел тот самый послушник-рекрут N. и она подошла к нему с вопросом:
— Скажите, пожалуйста, о. Феофил не проходил сюда?
— Вот, только что в сад вошел, — почтительно кланяясь, отвечал послушник N. и отворил пред графиней калитку.
— Пожалуйте...
Не помня себя от радости, Орлова вынула из ридикюля15 горсть золота и с благодарностью передала его N.
Золота хватило не только на приобретение рекрутской квитанции, но осталось еще и на прочие нужды откупившегося солдата N.
Имя блаженного старца Феофила настолько славилось в окрестностях Киева, что ни один из благочестивых и богобоязненных людей (а их в ту пору, как видите, было много) не начинал своего дела без его советов и указаний. Даже ни одна свадьба никогда не начиналась без его благословения. И каждое слово или совет блаженного, как бы он ни был суров или неудобен, принимался поклонниками без всякого раздумья, как вещий глас с небес, и был выполняем ими в неприкосновенной точности.
Проживал в Киеве маклер Иван N. Во времена молодости своей, когда он служил приказчиком в каком-то магазине, — задумал маклер жениться. Долго избирал он себе девушку по сердцу, и вот, случайно повстречавшись в купеческом собрании с Любочкой 3., взор его остановился на ней. Участь маклера была решена, и он надумал сделать Любочке предложение. Нарядился, приехал к ее родителям в дом и высказался о своем намерении, но получил от матери ответ:
— Любочка наша уже сосватана. Жених ее — молодой человек Генрих М. Он, хотя и лютеранского вероисповедания, но мы не можем взять обратно данное ему слово.
— Ах, Боже мой! Но я без ума люблю вашу дочь!
— Что делать. Жаль, что вы не сказали об этом раньше.
Правда, маклер был человек деловитый и умный, а немчик, хотя и ветреный, зато богатый. Тогда родители Любочки, услыхав такое предложение маклера, собрали в дом родственников и стали совещаться, но большинством голосов решили отдать свою дочь все-таки за немца. Но прежде, чем устроить свадьбу, надумали посетить старца Феофила. Накупили булок, хлеба, ладану, свечей и приехали. Старец отворяет им дверь, приветствует всех, но, не давая посетителям вымолвить ни единого слова, говорит:
— За Ивана, за Ивана. Не смейте отдавать за Генриха болвана!
Родители послушались, Любочка обвенчалась с маклером и целый век была счастлива судьбой.
А вот и другой случай. У вдовы мещанки Феклы Тарасовой, была молодая, красивая дочь Анна. К ней сватались два жениха: один красивый, статный, веселого нрава и любивший выпить и погулять, другой — с лицом изрытым оспою и угрюмый, но нрава кроткого и солидного. Первый проживал в предместье Киева, Димиевке, второй — в местечке Мышеловке. Первого Анна любила до безумия, ко второму была равнодушна и наотрез отказалась выйти за него замуж. Мать же, наоборот, настаивала на том, чтобы дочь выходила замуж на Мышеловку. Отправились в Китаев на совет к старцу. Блаженный, не говоря ни слова, дает Анне коромысло с ведрами и приказывает принести из Димиевки воды. Девушка исполнила приказание. Вылив принесенную воду в стоящую под водосточной трубой бочку, блаженный снова дает Анне ведра и приказывает принести воды уже не из Димиевки, а из Мышеловки. Вода через полчаса была принесена.
— Откуда труднее было нести? — спрашивает девушку старец.
— Из Димиевки, — отвечает Анна. — Оттуда далеко, а из Мышеловки близко.
— Ну, так помни же. Ведра на плечах означают твою жизнь. Если послушаешь совета матери и выйдешь замуж на Мышеловку, то и жизнь твоя будет легка. А если не послушаешь и обвенчаешься на Димиевке, весь свой век проклинать от горя и нужды будешь.
Вразумленная такими словами Анна послушалась совета своей матери и, вышедши замуж на Мышеловку, во всю свою жизнь никогда в этом не раскаивалась.
Но было однажды наоборот. Старец на исповеди дал совет парню обвенчаться со вдовой, а молодой человек женился на той, которую сам себе пожелал взять.
— Чего там старика слушать! — так говорил он своим товарищам. — Все равно монах не узнает.
Когда же через неделю молодые были в Китаеве и зашли к старцу в келию для получения благословения, блаженный Феофил, встречая их на пороге дома, дал новобрачным старую, истрепанную корзину, на дне которой была куча мусору, а на верху лежало два яблочка ... Не имея возможности разгадать сего, молодые отправились за объяснением к Китаевскому духовнику. Духовник выслушал их и сказал:
— Два свежих яблочка, — это вы. Куча мусору под ними, — это несчастная под вами жизнь.
И действительно, не прошло и одного года, как молодые начали браниться и ссориться и, наконец, друг с другом разошлись.

© 2017 ХРАМ СВЯТИТЕЛЯ ЧУДОТВОРЦА НИКОЛАЯ НА ВОДАХ. Все права защищены.